— Он был разбойником, этот ваш Телль, — фыркнула Оксана. — Стрелять в наместника… Форменный бандит, партизан!
— Легенду придумал не я и не барон Шварцкопф. Это народное предание.
— Хорошо, но я так и не поняла, какую роль играла для барона Шварцкопфа вторая пуля…
— Очень важную. От творил новую легенду о бесстрашии. Шварцкопф сам установил правила «игры в яблочко». Мы были рядовыми рыцарями ордена и подвергались риску только один раз, при посвящении. Основатель ордена рисковал каждый раз. Короче говоря, его риск следовало умножить на число рыцарей. Один из параграфов неписаного устава ордена гласил: если основатель и глава ордена промахнется, ранит или убьет посвящаемого, он должен немедленно пустить себе пулю в лоб. Барон свято выполнил этот параграф.
— Он застрелился?
— Да. Он промахнулся на шестнадцатом, ухлопал Альберта Мейора и тотчас же, не говоря ни слова, выстрелил себе в рот. Я был по счету девятым…
Судя по всему, Анна Шеккер находилась под сильным впечатлением. Девушка притихла. Она со страхом и восхищением смотрела на яблоко, вышитое на майке летчика. Оксана действительно была изумлена тем, что ей рассказал Людвиг. Вот, оказывается, какими методами эти люди воспитывали в себе отчаянную, бесшабашную храбрость, презрение к смерти. Ведь майор Вернер гордился тем, что имеет право носить под мундиром возле сердца значок ордена «Простреленное яблоко». А как завидуют ему другие!
— Я представляю себе, как это было, — широко раскрыв мечтательные глаза, тихо произнесла девушка. — Вы смелый, бесстрашный, стоите у стены, на голове — освещенное фонариками яблоко, а где–то в темноте целится из своего пистолета этот ужасный пьяный барон. У вас было бледное лицо?
— Не знаю. Впрочем, я всегда становлюсь бледным, когда выпью.
— Какой вы храбрец! — воскликнула Оксана восторженно.
— Храбрость имеет различные оттенки, — серьезно сказал Вернер. — Я задумывался над этим вопросом не раз. Если говорить о том случае, который ты имеешь ввиду, то, во–первых, я был пьян тогда, а храбрость пьяного чаще всего граничит с глупостью. Кроме того, в кругу летчиков у меня было особое положение. Это ужасно, Анна, поверь мне. Я люблю свою мать, я ее боготворю. Но она полька… Я страдал. Я был лучшим учеником в летной школе и все же чувствовал на себе косые взгляды… Я из кожи лез, чтобы доказать своим товарищам, чистокровным арийцам, что я не хуже их — сильнее, отважнее, мужественнее. Понимаешь, что я почувствовал, когда барон Шварцкопф в присутствии других летчиков назвал меня трусом? Я готов был задушить его.