И нож пошел, мягко, легко, будто не было перед ним никакой преграды, податливая плоть – кусок кожи и хрящ гортани, и до самого позвоночника. Попади лезвие в межпозвонковое пространство – пошел бы дальше. Он будто скользнул по пустоте – мгновенный всхлип, хрипящий вздох – и руки, и лицо в теплой, растекающейся по коже жидкости. Это уже потом она станет липкой, смешается с потом и грязью, почернеет, растрескается, станет шелушиться и отваливаться мелкими частичками. А сейчас чужая кровь грела застывшие от напряжения руки, затекала в рукава, стекала по лицу. Кровь, нескончаемый всхлип, невольное заваливание тела и беспорядочное брыкание, толкание ногами. И уже непонятно, кто хрипел: то ли агонизирующий часовой, то ли из последних сил удерживающий его сержант. В какой-то миг на землю рухнули оба. Глухой удар падения тел – и тишина. Враг умер. Калинин застыл в неподвижности, не в силах преодолеть сковавшее мышцы одеревенение. Он лежал, страшась отпустить ладонь с окровавленного рта убитого. А над ним холодная ночь плавно перетекала в такое же холодное утро. Юрка сделал свое дело: скоро к нему подтянется командир с разведчиками его группы, и с первыми лучами солнца (а может, и раньше) в безмятежно спящий лагерь моджахедов придет громкоголосая смерть. Он все сделал как надо, в одиночку, он один, только и жить ему с этим придется одному…
Что оставит эта ночь в его душе? Вариантов десятки, сотни, если не тысячи… Каждый умирает в одиночку. Каждый выбирает свою меру ответственности… совести… меньшее зло… правду… ложь. Один и тот же поступок может быть гордостью или проклятием. А может, и тем, и другим одновременно? И на твоем смертном одре пройдешь ли ты мимо оставленных за спиной душ или будешь мучительно гореть под испепеляющим напором внезапно нахлынувшей памяти? Кто знает, кто знает…
Время шло, а Юрка все лежал, не в силах оторвать от себя безвольно раскинувшееся тело убитого и чувствуя, как собственное тело начинает пробивать идущая изнутри дрожь. Но следовало вернуться к месту подъема, группник ждет их с Тарасовым возвращения. Надо вернуться и трижды потянуть веревку. Сигнал, без которого никто не станет подниматься наверх.
Я нервничал. Время шло, рассвет близился, но ни Калинина, ни ушедшего с ним подполковника не было. Пару раз я порывался, не дожидаясь их возвращения, подняться на хребет и оба раза запрещал себе это делать. Неосторожно упавший и вызвавший шум камень мог оказаться причиной гибели уже почти подобравшегося к врагу разведчика – и неважно, кого именно: подполковника Тарасова или сержанта Калинина, а могло статься, и обоих. Сколько раз я проклял самого себя за то, что не пошел вместе с ними, а остался ждать здесь, внизу, было не счесть. На востоке уже заалело. Воображение рисовало мне картины одна непригляднее другой, а разум подсказывал: раз наверху тихо, значит, по крайней мере, их еще не обнаружили. Светало.