Я ничем не мог это доказать. За свою жизнь я повидал много маленьких девочек, но ни одна не напомнила мне дочь. Почему она? В ней было что-то знакомое и одновременно печальное.
Сердце бешено билось в моей груди, ноги рывком подняли меня со стула. Я закричал сквозь стекло, обращаясь к ней. Кажется, напугал раненых.
Девочка отстранилась от окна операционной палаты и скрылась за углом. В тот же миг словно кто-то невидимый резко остановил качель, а мячик упал на землю не подпрыгнув, откатился в сторону и безвольно замер.
Я бросился к выходу, но открывшаяся дверь операционной остановила меня. На пороге появился капитан. Я все прочел по его лицу. Он смотрел на меня очень внимательно и ничего не говорил, только кадык ходил вверх-вниз. Во взгляде его я прочитал растерянность.
Я выбежал во дворик.
Это не могла быть моя Наташа. Потому что Наташа пропала больше тридцати лет назад. Даже если она не утонула в этой злополучной реке, она все равно не могла быть такого возраста, как эта девочка.
Но почему-то в тот момент я вообразил, что это и есть моя дочь. Я бросился искать её по переулкам. Иногда мне казалось, что я вижу за углом край платья. Но никак не могу догнать. Никак не могу дотронуться, чтобы остановить её и внимательно разглядеть, убедиться, что эта девочка не моя дочь.
Я потерял счет времени. Я забыл о генерале. Я забыл о своих солдатах. Я забыл обо всем. В голове у меня была только одна мысль. Я должен догнать девочку и увидеть её лицо.
Наконец, выскочив на маленькую пустынную улочку, я увидел её посереди мостовой. Она сидела на краю тротуара спиной ко мне. На коленях у неё лежал большой альбом, в котором она рисовала цветными карандашами.
Тридцать лет назад в тот злополучный день, когда она без оглядки бросилась к реке, она тоже рисовала. Я побежал к ней. И вот до неё оставалось совсем немного. Я уже мог протянуть руку и коснуться её волос. Девочка немного повернула голову, и когда я обрадовался, что наконец смогу увидеть её лицо, мостовая ушла из-под ног. Я провалился в канализационный колодец.
— Видишь это? — спросил Зайнулов, согнутым пальцем указывая на давно подмеченный Калининым шрам на лбу. — Думал, это боевое ранение? Падая в колодец, я ударился о поручни и разбил лоб. Вот откуда у меня этот шрам.
Я упал на самое дно и потерял сознание. В мои годы такое падение могло сделать калекой на всю оставшуюся жизнь. Странно, но я почти ничего не повредил. Только лоб изуродовал.
Представления не имею, сколько времени провалялся в колодце. Когда я очнулся, кровь из раны растеклась по всему лицу и уже успела засохнуть. Мне было холодно, жутко хотелось есть. Благо, в колодце было сухо, а иначе я захлебнулся бы или замерз в ледяной воняющей жиже.