было больше, чем живопись.
— Если хочешь, я могу раздеться, — предложила она (даже голос звучал по-другому: какой-то стеклянный отзвук?). — Но предупреждаю: там все такое же.
Хорхе осторожно подошел поближе. Губы на лице существа изогнулись кверху.
— Знаешь, я не кусаюсь. И это не заразно.
Она стояла в позе хорошей девочки, сложив руки за спиной. Одежда — топ до середины живота с перекрещенными бретельками и подчеркнутая мятыми складками мини-юбка — казалась нормальной молодежной одеждой. «Но это стеганая ткань, — объяснила она, — которую используют для перевозки полотен». На ногах у нее были закрытые пирожком сандалии на низком ходу.
— Что с тобой сделали?
— Загрунтовали.
— Загрунтовали?
— Ага.
Хорхе знал этот термин, как и она знала, что такое эндоскопия или АКТ. Первым делом ты перенимаешь словечки своей пары, а иногда только этим дело и ограничивается. Однако небольшая разница была: когда он слышал от нее слова «гипердраматическое», «грунтовать» или «покой», то морщился. Он понимал, что это не совсем честно с его стороны, но, увы и ах, неизбежно. Кларина профессия не укладывалась у него в голове. Да, профессия Беатрис, его бывшей жены, оставляла его совершенно равнодушным (спаривание бактерий, прости Господи), а профессии его сестры Аравии (дизайн интерьеров) и уж тем более его брата Педро (критик-искусствовед) казались ему эксцентричными, но биология, дизайн или искусствоведение — это еще можно понять. А вот осмысление работы картиной — это выше всех его умственных способностей.
— Прости, но, если я не ошибаюсь, тебя и раньше грунтовали, по крайней мере такты мне говорила, но не…
— Так — никогда, Хорхе, так — никогда. Перед тобой — работа профессионалов. Меня грунтовали в «F amp;W», в лучшей мастерской. Если б я только рассказала тебе все, что они сделали…
— Даже глаза…
— Да, радужная оболочка, конъюнктива и сетчатка. И полностью все тело, включая отверстия и углу… ааааааамммммммм… бдения, — закончила она и высунула язык.
Трепещущая тычинка между губами. Хорхе видел орхидеи с органами размножения такого цвета. Но не только язык — все нёбо. «Оно линяет?» — молнией вспыхнул в нем мужской эгоизм. Ей ужасно нравилось вызывать в нем такое изумление.
— Не бойся, грунтовка не бывает постоянной. Под ней я такая же, как раньше. Но ты не видел еще самого классного.
Что еще ему нужно видеть? Он моргнул и подошел поближе.
— Дело не в коже, а в том, что на мне висит, — подсказала Клара.
Тогда он заметил. На груди картонка, свисающая на черной нитке с шеи. И вторая такая же на правом запястье, а третья на правой щиколотке. Апельсиново-желтый цвет, ярко-желтый, желтый, как у китайского императора. Она когда-то говорила ему, что такого цвета, именно такого цвета были этикетки…