— Вы правы, но лишь наполовину. Мама никого не выгоняла, она просто попросила. Она всегда любила всех, и все ее любили, поэтому никто не стал спорить. Все уехали. Мы ездили к ним Париж, а они сюда больше не приезжали.
— Даже на похороны?
— Маму похоронили в Париже. Рядом со всеми Дени. Маме на этом кладбище очень нравилось, и она всегда говорила, что ей тоже хотелось бы лечь там.
— Что ж, ваша мама явно чувствовала, что имение обречено, и ей хотелось быть похороненной в Париже. Поближе к вам.
Он ударил кулаком по столу и вскочил.
— Да что вы вообще понимаете?! Она хотела жить! Жить!..
— Но я же с этим не спорю! Я высказала лишь свое предположение, почему ей хотелось… э-э-э… Потом, конечно, намного позже!
Он закашлялся, пряча от меня глаза, поблуждал взглядом по сторонам.
— О, почти три ночи! Я вас, наверное, совершенно заболтал. Пойду приготовлю вам постель. — Встал, заторопился к лестнице. — Потом помогу подняться вам. А вы, пожалуйста, ничего здесь не трогайте. Просто посидите. Я завтра сам вымою посуду. Никуда она не денется.
Там, где лестница делала поворот наверх, на стене висел большой парный портрет. Плотный мужчина среднего возраста и хрупкая девушка на фоне виноградников до горизонта.
Глава 17,
которая опять сейчас
С моего диванчика этот портрет был виден, но изображение тонуло в тени. Я потянулась к телефону, пододвинула его к себе, набрала номер.
— Больница Куассона… — вялый сонный голос.
— Добрый день. Скажите, пожалуйста, я могу узнать о состоянии вашего пациента мсье Дакора?
— Да сколько ж можно?! — возмутился голос, мгновенно приобретая гневную интонацию. — Каждую минуту звоните про этого Дакора! Сказано же вам, что сами сообщим, если что изменится! Нет, звонят и звонят… Невозможно работать!
— Спасибо большое.
Я повесила трубку и, поглядывая на портрет, собралась встать, чтобы раздвинуть шторы, как дверь распахнулась, снова впуская яркий поток света, шум и голоса со двора. На мгновение портрет оказался залитым солнцем и будто ожил — девушка и мужчина мягко заулыбались мне и тут же снова нырнули в тень, — Полетт, перешагнув порог, закрыла дверь.
— Ух, до чего ж в доме хорошо! Прохладнень-ко. А там жарища! Как перед грозой печет.
— Разве гроза бывает в это время года?
— Случается, наверное, раз в сто лет. Представляешь, они выдули, считай, весь компот. Насилу успела полкувшинчика нацедить тебе. — Она, как добычу, продемонстрировала кувшин с его содержимым. — Ну и работнички!
— Жарко же, сама сказала. Слушай, Полетт, а мать Марка ведь была полной?
— Ну не кубышка, как я, но уж никак не худенькая. Справная такая, интересная, бойкая. Все мужчины заглядывались. Ух, как же я ее ненавидела! — Полет тряхнула головой и шумно перевела дыхание. — Ты уж меня пойми — разлучница, мой от нее ни на шаг не отходил. И весь город: шу-шу-шу, сынок-то, мол, у нее от моего Бетрава… А тебе что, Марк ее фоток никогда не показывал?