— Возможно, — ответил он таким тоном, словно это не имело никакого отношения к делу.
— Я только одно знаю, — продолжал он, — что из десяти членов клуба, — тут он принялся загибать пальцы, — один погиб в апреле сорокового, двое в настоящий момент в Грини, один в плену в Германии, один погиб, сражаясь в английской авиации, двое — офицеры норвежских вооруженных сил в Англии, один вынужден был эмигрировать в Швецию и двое по-прежнему здесь, участвуют в нелегальной работе. Ни один не изменил нашему делу, а Гармо назвал нас фашистами!
Два белых пятнышка снова выступили у него на скулах — явственно, словно сама кость напряглась, пытаясь прорвать кожу.
«Странно, — подумал я рассеянно, — у большинства людей при волнении выступают на щеках красные пятна, а у него почему-то белые…»
Я сказал — так спокойно, как только мог, — что, конечно, очень печально, когда подобные оскорбительные слова употребляются не к месту, особенно в столь неподходящей ситуации, как та, что сложилась перед войной. Кто, кстати, может утверждать, что никогда этим не грешил? Но ведь не может же он считать это уликой против Гармо в теперешней ситуации.
Он вскочил и уже открыл было рот, собираясь, видимо, ответить что-то резкое, но сдержался, закрыл рот, снова сел и сделался вдруг такой невозмутимый и любезный. Пожалуй, даже чересчур.
Ну, разумеется, я прав, заявил он. Никогда не следует слишком спешить с выводами. (Я не уверен, не было ли в его голосе оттенка насмешки.) В сущности, ему следовало бы извиниться, что он занял мое внимание вещами в общем-то совершенно посторонними, относящимися к прошлому — к доисторическому прошлому, как он выразился.
Но заговорил он об этом потому, что именно оно, это прошлое, для него-то лично сугубо важное, и побудило его предпринять кое-какие расследования, которые, в свою очередь, привели к кое-каким открытиям.
Он встал и некоторое время ходил взад-вперед по комнате. Потом сел. Он опять был взволнован, но на губах у него играла легкая усмешка. Я сказал себе: спокойно! Мне не нравилась эта усмешка. Она слишком напоминала о кошке, играющей с мышью.
У меня вдруг мелькнула мысль, что он что-то знает о Гармо и что прелюдия насчет стрелкового клуба лишь уловка, с помощью которой он меня прощупывает. Я повторил себе: спокойно! Потому что теперь он снова смотрел на меня с этой своей усмешкой. Будто играл со мной.
Когда начались неприятности в группе, сказал он, каждый из них вынужден был внимательно все продумать и вспомнить, не позволил ли он себе когда-нибудь чего-нибудь лишнего, и если нет — то кто из других давал повод так предполагать. Лично он добросовестно все продумал относительно себя и уверен, что никогда не болтал лишнего. На всякий случай он все это время в рот не брал спиртного.