«Мой дорогой Кубичек,
Только сегодня передо мной положили твое письмо от 2 февраля. Из сотни тысяч писем, которые я получил с января, в нем нет ничего удивительного. Тем больше была моя радость – впервые за много лет – получить весточку о твоей жизни и узнать твой адрес. Я очень хотел бы, когда закончится период моей самой тяжелой борьбы, лично воскресить в памяти те самые замечательные годы моей жизни. Возможно, ты сможешь навестить меня. С наилучшими пожеланиями тебе и твоей матушке и памятуя о нашей старой дружбе остаюсь
Твой
Адольф Гитлер».
Он не забыл меня, и то, что помнил обо мне, несмотря на бремя своих обязанностей, было мне очень приятно. Навестить его, как он предложил, было не так просто. Едва ли я мог просто появиться в Оберзальцберге и сказать: «А вот и я», да к тому же моя жизнь по сравнению с его жизнью была унылой и неинтересной. Рассказы об Эфердинге ему наскучат. Так что я просто забыл об этом, решив, что такое приглашение было просто формальным проявлением вежливости, точно таким же, когда двадцать пять лет назад он никогда не забывал передавать в своих письмах почтительный привет моим родителям.
12 мая 1938 года Адольф Гитлер пересек границу Австрии в местечке Браунау-на-Инне, где его отец служил таможенным чиновником. Вооруженные силы Германии вошли в Австрию. В тот же вечер он выступил перед жителями Линца с балкона здания мэрии. Я хотел бы поехать в Линц, чтобы услышать его речь, но был занят вопросами расквартирования немецких войск и не мог уехать из Эфердинга. 8 апреля 1938 года, когда он посетил Линц во второй раз, после политического митинга на паровозостроительном заводе Крауза Гитлер вернулся в гостиницу «Вайнцингер», и я решил зайти к нему туда. На площади перед гостиницей я увидел огромную толпу. Протолкавшись через нее до оцепления штурмовиков, я сказал им, что хочу поговорить с рейхсканцлером. Сначала я получил странный прием: они, очевидно, сочли, что я сумасшедший, но как только я показал им письмо Гитлера, позвали офицера. Прочитав письмо, он сразу же повел меня в фойе гостиницы, где царило оживление, как в улье. Везде группами стояли генералы и обсуждали последние события; приходили и уходили государственные министры, лица которых мне были знакомы из газет, руководители нацистской партии и другие люди в форме. Там и сям деловито мелькали адъютанты, которых можно было отличить по блестящим аксельбантам. И весь этот людской муравейник вращался вокруг того самого человека, с которым я хотел поговорить. У меня кружилась голова, и я видел, что моя инициатива не имеет смысла. Я говорил себе, что должен понимать: давнишний друг моей юности теперь стал рейхсканцлером и что его пост, самый высокий из всех государственных постов, создал между нами непреодолимую дистанцию. Те годы, когда я был единственным человеком, которому он посвятил свою дружбу и доверял свои глубоко личные дела, прошли. Поэтому лучше всего мне незаметно удалиться и больше не беспокоить этих высокопоставленных господ, которым, несомненно, нужно было заниматься очень важными делами.