Что-то дрогнуло у неё внутри, и толчок этот сообщился рукам. Но это была не слабость. Наташа ещё крепче сжала рукоятку пистолета.
В наполненную пороховым дымом комнату ворвался второй солдат и, ничего не видя толком, не понимая, что происходит, послал слепую очередь вперёд…
Наташа почувствовала сильный толчок в предплечье правой руки. Превозмогая боль, она нажала на спусковой крючок парабеллума.
Солдат падал, не выпуская из рук автомата, и тот плевал пулями, пока не кончились патроны в магазине.
На стене покачивалась золочёная массивная рама, чудом удержавшись на одном гвозде.
Тупо-оловянная физиономия фюрера, до неузнаваемости изрешечённая автоматными пулями, строго взирала на царивший в комнате беспорядок.
В землянку, где обосновались девчата, собралась молодёжь.
Сашок мучает баян, пытается извлечь из него звуки. А баян мучает музыканта: мехи пропускают воздух, голоса запали и поют, ревут, пищат самостоятельно, без остановки. С музыкальной частью явно не клеится.
Тихон тоже здесь. Сидит напротив Тани и не сводит с неё глаз.
— Брось, — обратилась к Сашку Тося, молодая, краснощёкая фельдшерица, — ничего не выйдет из твоей сипелки. Расскажи лучше что-нибудь, да посмешнее.
Тихон чувствует себя немного обиженным. Что может рассказать Сашок, у него во время разговора каша во рту стынет.
— Пусть Тихон, это он мастак, — ответил Сашок и, положив баян на стол, снял у него боковую крышку, начал искать неисправности — хлопать молоточками-лопаточками.
— Тиш, ну давай, — умильно промолвил Воронин.
— Да ну вас! — лениво отозвался Тихон.
— Тиша, расскажи про медведя, — попросила Таня.
Тихон вздрогнул, глаза стали круглыми, щёки заалели.
— Я тебе уже рассказывал, — радостно произнёс он.
— И что? Пусть и другие послушают.
Сашок продолжал колдовать над баяном: подсовывает щепочки, намертво заклинивает испорченные планки, попискивает голосами. Но его работа рассказу не помеха.
Тихон, как заправский артист-комик, спрашивает:
— Все слышали, как Воронин самолично просил рассказать про него?
— Ничего я не просил, — улыбаясь во весь рот, сказал Воронин.
— У меня свидетели.
— У меня — тоже! Это Таня просила рассказать про медведя.
— А ты?
— А по мне — ври, что хочешь, лишь бы смешно было.
— Хорошо, но только врать я не умею и не буду. Расскажу я вам быль из охотницкой жизни.
— Охотник! — с сомнением сказал Воронин.
— Между прочим, выпады твои не к делу. Я, можно сказать, с самого детства ружья из рук не выпускал. И было у меня в то время старое тульское ружьё, двуствольное и какого-то громадного калибра. Всем оно было хорошо, это ружьё, но был у него один серьёзный дефект — в самый ответственный момент осечку давало. Иду раз по лесу, посвистываю. Петро, конечно, рядом бежит.