Положив последнюю карту, Корсак откинулся на спинку стула и взял со стола позабытый стакан с недопитым коктейлем.
– За тебя, старик, – сказал Глеб негру с обложки, отхлебнул из стакана, облизал губы и поставил стакан на стол.
В памяти его, в который уже раз за сегодняшний вечер, всплыло безумное Петино лицо. Шатров был прав – Давыдов рехнулся, в полном смысле этого слова. В приемный покой его ввели двое санитаров. Петя сел на стул, понурил голову и стал раскачиваться всем телом – взад-вперед, взад-вперед, – напряженно глядя в пол. Глеба фотограф не узнал, а когда Глеб взял его за руку, дернулся и загадочно произнес:
– Уж полночь бьет на башенных часах! Они шаги отсчитывают смерти! – И захохотал – громко, истерично, жутко. У Глеба до сих пор мурашки ползли по спине, стоило ему вспомнить этот смех.
– Черт бы тебя побрал, Давыдов, – пробормотал Глеб, передернув плечами. – Что же такое ты увидел, а?
Час назад Корсак озадачил одного старого приятеля, пишущего о выставках и аукционах, попросив его разыскать имя нового владельца картины «Искушение епископа Феофила». Две картины пропали, теперь вся надежда на третью.
Как знать, возможно, третья картина окажется тем самым ключом к загадке Брокара, который никак не удается найти?
Уж полночь бьет на башенных часах!
Они шаги отсчитывают смерти!
«Что это за стихи? – подумал Глеб. – Откуда они? А может, вообще ниоткуда? Может, Петя сам их выдумал?» У бедного фотографа была дурацкая привычка перевирать классические строки, заменяя неудачные, на его взгляд, слова более удачными или подходящими.
Уж полночь бьет на башенных часах!
Эх, если бы только взглянуть на оригинал картины. Внимательно рассмотреть эти чертовы часы… Дурацкие часы без стрелок. А, дерьмо все это. И жизнь – дерьмо. Ни денег, ни зацепок – ничего.
– Жизнь – дерьмо, – произнес Глеб вслух и, вздохнув, собрал со стола карты.
Нужно сказать, что журналист был далеко не одинок в этом мнении. В нескольких кварталах от дома Корсака следователь Шатров стоял под дождем и, зябко поводя плечами, смотрел на распростертый перед ним труп. Это было тело молодого человека, которому в пьяной драке всадили в живот отвертку. Подозреваемые, три пьяных парня, сладко дремали в машине. А Шатров, мрачный, злой, с мокрой от дождя головой, отдавал распоряжения оперативникам, время от времени затягиваясь сигаретой, которую пытался прикрыть от моросящего дождя широкой ладонью.
Оперативники опрашивали свидетелей, фотограф щелкал фотоаппаратом, фиксируя положение мертвеца, а Шатров стоял и думал о том, что жизнь – полное дерьмо. Шатров думал о том, что, пока нормальные люди сидят в теплых кухнях под зелеными абажурами и едят свои супы и пельмени, он вынужден копаться голыми руками в человеческом дерьме. И благо бы ему за это платили хорошие деньги, так ведь нет. Живешь от зарплаты до зарплаты, носишься по городу, как легавая псина, с мокрой спиной и потными подмышками. А в это время нормальные, благополучные люди, до которых пока не добралась рука душегуба (со временем до многих доберется, это несомненно), сидят перед телевизорами в махровых халатах и, щурясь от счастья, пьют свои сраные коньяки.