— Черт! Веревка прилипла к телу!
Кир расстегнул куртку и просунул руку за пазуху. Когда она зашла под веревку, которую он так и не успел снять, гримаса боли снова исказила его лицо.
Странник остановил корабль и внимательно осмотрел хирурга:
— Веревка расплавилась?
— Да. И припаялась к телу. Отдирается вместе с кожей.
Кир вытащил руку и поднес близко к глазам полупрозрачный кусок чего-то, похожего на расплавленный воск. Но это, конечно же, был не воск, а его собственная кожа.
— Но что с ней случилось? Как могла веревка, и только она, разогреться до таких температур и не сгореть?
— Не знаю. Возможно, дело не в веревке, а в том, что аорта как-то меняет организм, делает его мягче что ли. И трос с частичками одежды просто просочился внутрь тела, когда ты тащил меня. Если бы я пробыл там чуть дольше, то…
— Они бы разрезали тебя, — закончил за хирурга Густав.
— Человек средней копчености, нанизанный на бечевку. Звучит аппетитно.
— А выглядит — не очень, — ухмыльнулся странник.
Остаток пути до дома они снова провели в тишине, которую изредка нарушали Кир, когда ругался, отдирая от себя веревки, и вполне положительные гортанные восклицания Густава, которому нравилось четкое и отлаженное поведение корабля в столь непростых условиях.
Чем дальше от аорты, тем легче им становилось дышать. В буквальном смысле.
Когда они приехали к дому, дверь им, как всегда, открыла Ира:
— Этот парень, лидер. Он повесился!
— Что случилось, он жив? — спросил Густав.
Почти бегом они поднимались на второй этаж, раздевшись и сбросив снаряжение на первом. На хирурге осталась лишь висевшая лохмотьями толстовка, через которую странник мельком видел обожженную, багровую кожу. Но Ира, несшаяся впереди всех, этого не замечала.
— Нет, нет, он умер. Кажется, умер, не дышит, — сказала она. — Я не смогла определить точно, и я пробовала его снять, но он слишком тяжелый, и я хотела, но не смогла! Я…
— Почему ты не сообщила мне?! — спросил Кир.
— Я пыталась! — Ира отчаянно жестикулировала, сопровождая каждое слово энергичными взмахами, как в истерике.
Поэтому странник обогнал ее и открыл дверь, первым войдя в музыкальную комнату.
Иван висел на ремне, который зацепил пряжкой за крюк плафона основного освещения. Сам плафон, разбитый, валялся на полу. Стол был сдвинут в сторону, а под ногами висельника лежал опрокинутый стул. Хирург тут же поднял его и вскочил на сиденье, одной рукой взявшись за запястье лидера, а пальцы другой руки приложив к его шее.
— Мертв. Совсем холодный, — констатировал он спустя некоторое время. — И шейные позвонки, скорее всего, сломаны.