— И тогда сейчас на площади лежали бы две сотни трупов? — холодно осведомился Рамиро.
— Да. Пускай так. Они заслужили.
— Они виновны лишь в том, Лоренсо, что подвержены влиянию. И это вина правителя, упускающего сей факт из виду.
— Господи, — сказал де Ортис, обращаясь к потолку с лепниной, — дай же ему благоразумия, а мне — терпения!
— Хватит молиться. Степень твоей вины мы определим позже. Что с гостями, которые были на балу?
— Они по-прежнему в зале, все напуганы и боятся разъезжаться по домам.
— Мне нужно пойти к ним. — Он огляделся. — Сюртук?..
— Он непригоден для ношения, и… Рамиро, не хочу тебя огорчать, но твоя рубашка в крови. Ты не хотел бы ее сменить?
Принц рассеянно посмотрел на себя в зеркало — и не узнал сначала. Черты лица заострились, на щеках — серые тени, темные круги под глазами, и обычный живой блеск в них сменился стальным. На рубашке спереди — большое, уже подсохшее пятно и брызги крови, штаны испачканы, сапоги тоже, левая ладонь забинтована, волосы взъерошены… Вид что надо.
— Где мой обруч?
— Что? Ах, обруч. — Лоренсо обошел кровать и протянул Рамиро узкую золотую полоску — корону принца, которую тот носил во время официальных праздников и которую с него, видимо, сняли, когда принесли сюда. — Держи.
Рамиро надел обруч на голову и повернулся к двери.
— Все, идем.
— А костюм?..
— Нет, Лоренсо. Пусть все остается как есть. Это… нюанс.
Прошло три часа, прежде чем принц смог войти в покои отца, чтобы с ним проститься.
Разумеется, церемония отпевания состоится через три дня. Тогда отца отнесут в фамильный склеп и навеки закроют тяжелой плитой, на которой высекут его лицо — в мельчайших подробностях, в будто живых морщинках. Тогда будет много речей и высокого горя, но Рамиро хотел попрощаться… сейчас.
В королевских покоях царила странная тишина, резко контрастирующая с привычной здесь живостью. Рамиро прошел в спальню, где лежало тело отца, и остановился в дверях. Дорита и Леокадия, обе в черном, стояли на коленях по обеим сторонам кровати и молились. Они даже не обернулись при появлении Рамиро. Сейчас они обе в своем горе, и он не может и не должен им мешать.
Рамиро подошел ближе и остановился в изножье, привычным жестом заложил руки за спину. Леокадия окинула брата непонятным взглядом, ничего не сказала и забормотала вновь. Из курильницы поднимался дымок, пахнувший ладаном. Лицо отца в наступивших наконец сумерках, в пляшущих тенях и отсвете смертного холода казалось уже высеченным из камня.
Рамиро любил отца, хотя не всегда его понимал. Ему самому чужда была та плохо уловимая беспечность, что сквозила подчас в поступках и словах короля; его нерешительность временами; его пренебрежение тем, чем не стоило пренебрегать. И все же Рамиро считал, что понимает отца неплохо, что между ними есть прочная связь — а как же иначе? Кровь от крови, плоть от плоти. Сейчас, хотя он вымыл руки, принц все равно чувствовал на них отцовскую кровь. Она не ушла, растекшись меж линиями жизни, и пусть Рамиро ее не видит — она все равно есть, и так будет уже всегда.