Такая же участь постигла и второго. Третий, с обрубленной рукой, сумел выскочить за городские ворота. Отбиваясь от собак, он бросился к мазарам и забежал в келью хранителя могилы. Он упал к ногам оборванцев, сидящих в келье. Один из них шарахнулся от беглеца, а второй, глянув на обрубок его руки, захохотал. Это был Черный Джейран. Амбал попал сюда, блуждая по берегу Каспия, после бегства от Кеймира.
Появление полусумасшедшего безрукого старика напугало хранителя могилы, но Черный Джейран, привыкший ко всяким неожиданностям, глупо спросил:
— Где твоя рука? Куда дел руку, а? — И опять было захохотал, но увидев в глазах у старика нечеловеческую боль, вдруг осекся, будто поумнел. — Э-хе, яшули, — пожалел он и попросил у меджевура тряпку. Тот вынул откуда-то из угла старую, грязную рубаху. Черный Джейран разорвал ее пополам и начал обматывать руку туркмену. Пострадавший рыбак мучительно выговорил:
— Спрячьте меня... Век не забуду... Спрячьте...
Черный Джейран вместе с меджевуром ввели старика в другую келью и уложили на полу. Хранитель могилы принялся лечить несчастного. Поил каким-то горьким настоем, произносил заклинания...
Поздно ночью Черный Джейран вывел калеку из кельи. Меджевур рассказал, как добраться до моря, и амбал двинулся с пострадавшим в путь. Возле Кара-Су распрощались. Прежде чем уйти к Гургену, старик несколько раз поклялся отплатить добром Черному Джейрану и подался на север. Амбал направился к Авграбадскому заливу...
Челекенцы приплыли в Гасан-Кули на закате солнца. Море горело огнем, а над пустыней опускались сумерки. Возле юрт хлопотали туркменки. Огненные языки высовывались из тамдыров. Дым уходил в пески, сливаясь, с наступающей темнотой.
Булат-хан приказал своим людям ночевать в киржимах. Сам направился в кибитку дальнего родственника. Там его встретили как должно: напоили чаем, накормили, посвятили во все новости. Спал Булат-хан крепко.
Проснулся на восходе. Вышел со двора, направился в поле до ветру и увидел большую восьмикрылую кибитку. Около нее стояли русские казаки со штуцерами. Офицеры в расстегнутых мундирах, при эполетах, умывались из кувшина. А поливал им на руки слуга Княта — пронырливый Атеке.
Челекенец заинтересовался. Подошел поближе. Офицеры вытерлись полотенцами, застегнулись на все пуговицы. И тут из кибитки вывалился точно такой же толстый, как Булат, русский поп. Начался молебен. Казаки, а с ними и офицеры опустились на колени, принялись причитать и креститься. Чудно сделалось Булат-хану, что не в ту сторону молятся. Загыгыкал он. Отошел в сторону и тоже стал свершать намаз, обернувшись лицом к святой Мекке.