— Да, меня вполне удовлетворил твой ответ, синьора, — поклонился он ей. — Теперь твоя очередь спрашивать. Только постарайся все-таки задать вопрос поинтереснее. Что-нибудь этакое, неожиданное.
«Ну, погоди!» — подумала Симонетта.
— Ты когда-нибудь слышал о крепости Масада? — Она никак не могла выбросить из головы ту историю, которую вчера услышала от Манодораты, и рассчитывала, что уж такого вопроса этот художник от нее никак не ожидает.
Однако Луини оказался слишком хитер, черт бы его побрал! И, не выказав ни малейшего удивления, ответил:
— Нет, никогда. — И тут же заявил: — Теперь спрашиваю я. — Он уже начал было обдумывать дальнейший вопрос, но вынужден был признаться, что Симонетта его заинтриговала, а он был любопытен и потому предложил: — Что ж, синьора, рассказывай дальше. Итак, что же такое Масада?
— Тут главное не «что это такое», а «где это находится», — важно заметила Симонетта, наслаждаясь своей маленькой победой.
Но вскоре настроение у нее опять упало: пока она рассказывала ту историю, которую со вчерашнего дня не могла выбросить из головы, Бернардино продолжал преспокойно рисовать, ничуть не впечатленный ее рассказом, а когда она закончила, лишь пожал плечами.
— Неужели тебе это совсем безразлично? — недоверчиво спросила Симонетта.
— Это твой вопрос? Отвечаю: нет, не совсем. А вот и мой следующий вопрос: почему, собственно, ты полагаешь, что мне это не должно быть безразлично?
— Потому что зелоты тоже были людьми! Они тоже жили, дышали, чувствовали…
— Слишком много кровавых сражений на земле случалось во имя религии. Именно поэтому все религиозные войны мне одинаково безразличны. Для меня они не имеют значения.
— А что же для тебя имеет значение?
— Извини, синьора, но сейчас моя очередь задавать вопросы. Итак: кто рассказал тебе эту историю?
— Один мой знакомый еврей. Он… помогает мне в том, в чем многие христиане помочь отказались.
— На твоем месте, синьора, я бы не стал якшаться с евреями. — Бернардино перестал рисовать и посмотрел Симонетте прямо в глаза. — Это народ ненадежный, они ничего, кроме неприятностей, принести не могут.
— Твое мнение, синьор, мне совершенно безразлично.
— Хорошо, — снова пожал плечами он.
— Так что для тебя имеет значение?
— Мне важно, чтобы меня оставили в покое и позволили рисовать. Все остальное для меня особого значения не имеет.
Симонетта фыркнула — сердито, презрительно — и умолкла. Едва дождавшись, когда церковные колокола прозвонили шестой час, она быстро собрала свою одежду и молча направилась к дверям. Так этот Луини и евреев, оказывается, ненавидит! Что ж, вот и еще одна причина, чтобы не иметь с ним ничего общего.