– Ты, Боречка, ездил с нами на теплоходе? Не ездил! Тогда сиди и молчи! – повысила голос Аня Сурова, чтобы перекричать бурлящий класс. – Твоя Шумская, между прочим, сорвала экскурсию, сама чуть не утонула и девчонок подбила с ней сбежать!
– Ну и что, девчонки сами, как я понимаю, были не прочь прогуляться. А насчет утонуть – она сама же себя и наказала. Кстати, если вы не забыли, на соревнованиях по плаванию Шумская завоевала третье место и отстояла честь школы! За что же ее теперь в комсомол не принимать? – продолжал бороться за меня Борис.
– Агриппина Федоровна! – обратилась Сурова прямо к классной. – Просто вы не знаете… вы отдыхали уже в каюте… а Шумская после отбоя распевала на палубе антисоветские частушки!
Класс затих.
– Так-так… – медленно произнесла Сова, оглядывая ребят. – Кто, кроме Ани, еще это слышал?
Тут со своего места вскочила возмущенная Вика и завопила:
– Никакие это не антисоветские частушки! Эти частушки, между прочим, по радио передают!
Я схватилась за голову, поняла, что все пропало. Лучше бы «умная» Вика молчала. Дернула ее нечистая вступиться за меня.
– Так какое радио передает ваши частушки? – ехидно переспросила Сурова.
– Какое… Я название точно не помню… По-моему, «Голос Америки»…
Класс охнул, а Сова скорбно закачала головой.
– Ну вот, докатились… То, что передают враждебные нам «голоса», мои ученики не только слушают, но еще и пропагандируют!
Вика поняла, что сболтнула лишнего, и «пошла грудью на амбразуру»:
– Я тоже пела эти частушки! Наказывайте тогда и меня.
– Ты, Виктория, и так уже наказана: мозгов-то у тебя немного… Но тебя уже приняли в комсомол в предыдущей школе, поэтому ты нас не интересуешь.
Вика сквозь слезы взглянула на меня и опустилась за парту.
– Так! Кто за то, чтобы не принимать Шумскую в комсомол? – строго спросила класс Аня Сурова.
Десять человек подняли руки и преданно смотрели на Агриппину.
– Кто за то, чтобы принять ее в комсомол?
Поднялось тоже десять рук, владельцы которых смотрели в парту.
– Ничья! – крикнул с места Борис. Он голосовал за меня.
Аня Сурова торжественно повернулась ко мне и злорадно сказала:
– Нет! Я еще не голосовала! Одиннадцать против десяти. Шумская, ты не достойна звания комсомолки!
Чувствовала я себя после собрания очень тухло. Месть есть месть. У Суровой был единственный шанс отомстить мне за кашу, и она его использовала. Обидно было не то, что с комсомолом «прокатили», – я туда особо и не рвалась. Взбесило показное судилище, устроенное по подобию парткомовских разборок. Муж изменил – в профком. Парня не поделили – из комсомола исключить. Подобные методы поощрялись и смаковались. Аккурат как в стихах Александра Галича про товарища Парамонову: