Млея от счастья, Ефросинья коснулась губами его теплого виска, потом подняла глаза – да и ахнула, увидав, что Егорка и Стефка стоят, слившись в жарком поцелуе, а меж их сомкнувшимися телами нет ни единого просвета и зазора.
Ефросинья посмотрела на них, ошеломленно покачивая головой. Вон оно как! Значит, ее догадки были верные… Ох, бедные, бедные детушки…
А разве она сама не бедная? А Николушка? А Никита, который рано или поздно подавится своей лютостью, разве он не достоин жалости?
Она отвернулась, укладывая в зыбку уснувшего ребенка. Слезы против воли наворачивались на глаза.
Ей всех было жалко, всех хотелось оплакать и приголубить, каждого утешить и сделать счастливым. Но как? Как?
Позади раздалось тихое всхлипывание. Ефросинья оглянулась и увидела, что Стефка с Егором уже не целуются: молодая женщина прижалась головой к груди стрельца и горько, неутешно плачет, а тот уныло гладит ее по светлым волосам.
– Не плачь, девонька, – ласково сказала Ефросинья. – Небось все избудется.
– Ой, что же это я! – Стефка оторвалась от Егора. – Что мы стоим? Бежать тебе надо, Фросенька! Бежать!
– Куда? – усмехнулась Ефросинья. – Податься мне некуда.
– К моей матери, в Калугу, – подал голос Егор. – Она рада будет до смерти, одиноко ей там.
Да, Ефросинья знала, что у Егоровой матушки, доселе жившей с сыном в Стрелецкой слободе, померла какая-то родня в Калуге, после чего ей досталась в собственность земля с домом. Жизнь в Москве стрелецкой вдове и матери никогда не нравилась, она с радостью уехала в тихий городок, решив, что сыну все равно пора жениться, вот и незачем двум хозяйкам толочься в небольшой избенке Усовых.
– Там тебя никто не сыщет, – продолжал уговаривать Егорка. – Никита ни в жизнь не додумается, что ты в Калугу подалась. И верно, тетя Фрося, не теряй времени, тебе не позднее чем под утро надобно…
– Ни в какую Калугу я не поеду, – перебила Ефросинья. – Ни сейчас, под утро, ни вообще никогда. Ясно вам?
– Но ведь Никита… – заикнулась было Стефка, но Ефросинья схватила ее за руку горячими, сухими пальцами:
– Скажи мне, как на духу скажи: ты хочешь за Никиту замуж?
– Зачем спрашиваешь, сама ведь знаешь, что мне лучше в петлю либо в омут головой, – тихо ответила Стефка. – Мне другой люб, а Никита тошен мне, страшен!
– Вот ведь как бывает, – вздохнула Ефросинья. – Тебе он тошен да страшен, а мне никого другого не надобно. Только его люблю неизбывно да… Николушку.
И вдруг резко, так, что Стефка даже отпрянула от неожиданности, она рухнула на колени перед молодой женщиной, моляще заломила руки: