— Он в мастерской, — сказал проситель подаяний, кивком указав на пристройку, где, как я теперь хорошо знал, на первом этаже располагалась столярная мастерская. Кто его. знает, зачем она нужна храму, — наверное, затем, чтобы выполнять мелкие ремонтные работы.
— Я пройду, ладно? Брат Анатолий обещал меня исповедовать.
Монах тупо уставился перед собой, я прошел в ворота, толкнул тяжелую дверь пристройки, прислушался. В сумрачном и поразительно прохладном воздухе длинного коридора плыл — сладковатый запах свежеоструганного дерева. Я вошел. Анатолий в сатиновом рабочем халате, припудренном древесной пылью, сидел у верстака на табурете, сосредоточенно покусывая торчащую из угла рта травинку, и поглаживал узкой ладонью лежащую у него на коленях отполированную шкуркой небольшую плоскую доску. В другой он держал среднего формата книгу, изредка немо двигал бескровными губами, словно проговаривая про себя впитанные глазами тексты.
— Что пишут новенького? — спросил я.
— Новенького? — поднял на меня глаза. — Ничего. Все то же… Время идет, но ничего в наших пределах не меняется.
Он закрыл книгу, использовав травинку вместо закладки, поднялся мне навстречу.
— Заходите, Павел. Вы как-то странно одеты.
— Я нынче не на работе. Харон в краткосрочном отпуске.
Глядя в его худое и прозрачное, словно освещенное каким-то внутренним светом лицо, я подумал о том, что за время работы скорбным лодочником так и не выучился определять возраст этой братии — Анатолию с равным успехом можно было дать как лет двадцать пять, так и сорок.
— Хороший сегодня день, правда, Павел?
Я быстро скалькулировал в уме личные достижения: сломанный нос — один, колотые раны — три. Неплохо. Но еще, как говорится, не вечер.
— Не то слово, брат Анатолий. Просто замечательный денек.
Ознакомившись с перечнем добрых дел, Анатолий сокрушенно покачал головой и, опустив глаза, уставился в лежащую на его коленях плоскую доску.
— Что это будет? — спросил я.
— Икона… — Он медленно поднялся с табурета, пересек мастерскую и, приблизившись ко мне, дотронулся тонкими пальцами до моего лица, что-то в его странном жесте, в том, как медленно перебирались его пальцы по моему лицу, исследуя его формы и текстуры, было от повадки слепца, познающего незнакомый предмет на ощупь.
Наконец он отступил на шаг, окинул меня невыносимо печальным взглядом, прижал заготовку иконы к груди и скорбно произнес:
— Да, воистину мудро сказано… Тут возможны только два варианта. Иного не дано.
— Чего — иного?
— Да так… — Он вздохнул, вернулся к верстаку, уселся на табурет и принялся полировать шкуркой доску, время от времени постреливай в меня короткими взглядами. — Вы, Павел, на мой взгляд, образцово-показательный продукт наших дней.