В бараках спят заключенные, отдыхают... Сколько их? В одном нашем ОЛПе шесть с половиной тысяч человек, а сколько всего лагерей в Воркуте? Мы насчитали около пятидесяти, правда, наша «Капиталка» самый большой лагерь, в остальных лагерях редко бывало больше трех с половиной тысяч. Я смотрел на бараки и думал, в чем же вина этих несчастных рабочих и крестьян, которые не по своей воле попали в плен к немцам? Они не понимали за что, но покорно несли страшный и тяжкий крест свой... Бисмарк как-то сказал, что если бы не было политической полиции, то не было бы и политических преступников, мудр был железный канцлер...
Иногда навстречу мне попадался вохряк, направляющийся в надзорслужбу или еще куда, но я не торопился выполнять устав лагерного чинопочитания, не уступал ему дорогу, и не срывал с головы шапку, и не орал во всю глотку: «Здрасте, гражданин начальник!» – и не ел его глазами... Я говорил просто «здрасте» и слышал обычно в ответ: «Гуляешь, Боровский? Ну, гуляй, гуляй...»
Вохряки знали меня и в лицо, и по фамилии, а я знал их, и то не всех, только в лицо. Как правило, я делал только два круга по периметру лагеря, дойдя до последнего барака в ряду, издали смотрел на колючий высокий забор – зону ограждения, приближаться к которой было весьма опасно. Первый ряд зоны с внутренней стороны был всего около метра высотой с пятью нитками колючей проволоки, за ним на расстоянии примерно пяти метров шел ряд столбов высотой четыре метра с туго натянутыми тринадцатью рядами «колючки». Верх «тульского забора», так именовалось на чертежах проволочное заграждение, был снабжен козырьком, состоящим тоже из пяти рядов колючей проволоки, который нависал вовнутрь зоны под углом 45 градусов. Затем шла главная зона ограждения шириной десять метров и снова ряд высоких столбов с туго натянутой проволокой и козырьком, но обращенным уже наружу зоны, и наконец, последняя предупредительная зона с низкими столбиками. В общем, цельное и дорогое сооружение...
Я много раз видел, как заключенные ловко и быстро строили «тульский забор», как умело туго натягивали специальным приспособлением колючую проволоку...
По внешней предупредительной зоне бегали на проволоке огромные злющие овчарки, специально обученные хватать заключенных при попытке бегства. Старые зыки рассказывали, что когда во время войны заключенные умирали от голода тысячами, смелые и отчаянные зыки в пургу проползали в основную зону, руками душили свирепых псов, туши тащили в барак, свежевали, жарили и ели в свое удовольствие. Все, кто ел жареную собачатину, очень ее хвалили. В блокадном Ленинграде тоже съели всех собак, кошек и даже крыс... Однако целая проблема спрятать в лагере собачью шкуру. Жечь ее в печи опасно – выдавал специфический запах, и «охотники» могли погореть немедленно. В то же время пропажа дорогого общественного имущества была для надзорслужбы весьма неприятным событием, приходилось составлять липовые акты, что пес заболел и издох от какой-либо болезни, нельзя же написать, что дорогое имущество сожрали враги народа... Как-то мне старый лагерник рассказал, что в одну из полярных ночей голодные зыки пожрали почти всех овчарок, после этого псов стали размещать в наружной предупредительной зоне, куда добираться было уже значительно сложней.