Конечно, мешают дожди: едва лишь отогреются поля после первого, утреннего, и комбайны возьмут разгон, как невесть откуда подкравшаяся туча разрешается новым хлестким ливнем, а там, смотри, к вечеру нагрянет и третий. Ложится и закручивается хлеб. По прежним временам половина урожая, считай, так и осталась бы на земле, но теперь научились выхватывать хлеб и в короткие промежутки между ливнями, стянув силы в кулаки механизированных отрядов и приспособив комбайны для уборки полеглых полей. Уж если не ко времени зарядили дожди, то и не должно быть худа без добра, а печальный опыт суровой зимовки и напоминает, и предостерегает, и учит.
Не только в Усть-Донецком, но и в других районах области, особенно на Черных землях и в прилегающих к ним колхозах и совхозах, терзания минувшей зимы многому научили людей. И, конечно, в первую очередь тому, чтобы теперь зерно по зерну, стебелек по стебельку, овощ по овощу собрать и сберечь новый урожай, тем более что часть Донщины все же опять обидела засуха. Это теперь с неба, как из опрокинутого ведра, на день по нескольку раз начинает лить, а то ведь по неделям и месяцам — ни капли. И все-таки, уезжая из Ростова в Вешки, я запомнил, как секретарь обкома, передавая привет М. А. Шолохову, сказал:
— Конечно, заготовки будут строгие. Чтобы продать государству не менее четырех миллионов тонн зерна, нам хорошо бы, несмотря на частичную засуху, в среднем по двадцать два с половиной — по двадцать три центнера с каждого гектара взять. Но есть хороший хлеб в Сальске, Зернограде, в Чертковском и в ряде других районов, а двести тридцать одна тысяча гектаров кукурузы, посеянной на зерно, плюс сорго и рис тоже должны прибавку дать. Если б не дожди!
А они на всем пути от Ростова до Вешенской идут и идут. И в Красносулинском, и в Каменском, и в Тарасовском районах. «Теперь Михаил Александрович обязательно не забудет посмеяться: „Ну как, выпросил?“» — вздыхает немногословный вешенский секретарь Булавин.
Вдруг, когда минуем Тарасовскую, ветром, пахнувшим с ее пшеничного поля, явственно выжимает из памяти, как изголодавшиеся в 1921 году со своими семьями учителя сообща молотили там жито, скошенное с нарезанных им сельсоветом десятин. Стояла, помню, посредине нашего двора молотилка, арендованная у кого-то из зажиточных тарасовских крестьян, мужчины вилами подавали жито наверх, а внизу женщины отгребали из-под молотилки лопатами и вручную веяли на ветру над брезентом-лантухом зерно.
* * *
Так теперь уже вплоть до самых Вешек и будет сверкать, взлетая с гребня на гребень шолоховской степи, смоченное дождями шоссе. Но и гул донской жатвы все больше перемещается с юга на север. Двадцать тысяч комбайнеров — последователей Николая Бочкарева и сотни тысяч других механизаторов ведут ее. Снова обгоняем «Нивы» и «Колосы», которые спешат с юга на уборку в северодонскую глубинку. Вот она, «нержавеющей кровью политая…» Ох, и выпало же на долю этой земли! И тогда, когда метался по ней на своем коне из стороны в сторону Григорий Мелехова, а Федор Подтелков, бесстрашно встречай смерть, бросал толпе обманутых офицерами и ошеломленных его мужеством казаков: «Слепцы вы!» И тогда, когда совсем еще молодой Шолохов гонялся вместе со своими товарищами по продотряду по этим «вилюжинам» и «буеракам» за белобандитами, добывая у донских кулаков хлеб для голодающих семей рабочих Питера и Москвы. И тогда, когда Давыдов с Нагульновым самые первые семена бросали здесь в борозды распахнутой плугом коллективизации целины, и тогда, когда насмерть встали здесь, на излучине Дона, наши пехотинцы, артиллеристы, танкисты, преградив танкам врага путь на восток, а потом и повернули их вспять, погнали прочь.