– Артур Сигизмундович, а кто эта женщина?
В дверях стоял Ваня и смущенно теребил в руках мокрое полотенце.
– Какая женщина? – переспросил Шкиль, хотя прекрасно понимал, о ком речь.
– Ну, вот, которая на «десятке» приезжала… Только что.
– А, Василиса! А это, Ваня, для тебя не женщина. Это, брат, твоя сестра родная. По отцу.
– Сестра?
У Вани чуть подбородок не отвалился. Шкиль засмеялся.
– Ничего себе сестра! – то ли с восторгом, то ли с ужасом воскликнул Ваня, немного придя в себя.
– Да, брат, – окончательно развеселился Шкиль. – Сестра у тебя хоть куда! Годится!
Настоятельно рекомендуем вам не сомневаться в неправильности удержания алиментов.
Из выступления судебного исполнителя
Шкиль как в воду глядел.
Туз, придя домой и едва переодевшись, принялся разоряться по поводу некоторых дружков Василисы, которые уже вконец обнаглели и ведут себя в городе так, будто им все позволено, но они еще не представляют себе, что их ждет, какие кары…
В ответ на эти громыхающие железом и огнем филиппики дочь тихо спросила:
– Пап, а ты помнишь, у меня учительница такая была по химии – Перепелица? Оксана Федоровна. Мы ее еще Оксаночкой звали…
– А что? – спросил враз осевший и осипший Туз.
– Да так. Она, говорили, уехала куда-то… Ты не знаешь, куда?
– Ты к чему это, дочка? – чувствуя, как заломило в висках от ударов пустившегося в галоп сердца, спросил Туз.
– Это правда? – просто спросила Василиса.
– Что? – тихо спросил Туз.
– Ты сам знаешь… Странно как-то, живешь себе, а потом вдруг выясняется, что у тебя есть брат.
И вот тут Туз то ли одеревенел, то ли оледенел. Сознание его и слух вдруг заработали какими-то конвульсиями. Он то слышал голос дочери, то нет. Он то понимал, что она говорит, а то никак не мог сообразить, о чем она толкует… Сын, он ужасно похож на него… Он приехал его искать и чего-то от него хочет… Попал в тюрьму, и если бы не Артур… Почему все эти годы молчал и ничего не говорил?.. Неужели ради нее?..
Кажется, Туз что-то говорил в ответ, что-то объяснял, а потом оказалось, что он лежит на диване и испуганная Василиса пытается влить в него остро пахнущее лекарство. Потом она выключила свет, ушла в свою комнату, но дверь на всякий случай оставила открытой.
Он лежал в темноте и ясно чувствовал, что тело его налилось такой неподъемной тяжестью, что он уже никогда не сможет встать сам. Он думал, что вот сейчас не выдержит сердце, откажет мозг…
Но как-то сам собой, незаметно ужас миновал, сердце стало биться хоть и чрезмерно сильно, но ровно, мысли разлепились одна от другой, и скоро он уже мог думать в привычном порядке. Ужас сменился печалью и странным умиротворением.