***
Дождь увлажняет жухлую траву,
и цвет лица становится
землистым,
как небо в ноябре, когда во рву
сгнил листопад,
ветрами перелистан;
и, словно штукатурка с потолка,
снег сыплется
на головы сограждан,
текущих по бульвару как река,
мелея с каждым днём
и с часом каждым.
1.
К людям выйти –
что душу вынуть.
И затеплится разговор.
Можно книгу меж книг задвинуть,
можно слово сказать в упор.
2.
Одиночество так устроено,
что, выдерживая твой взгляд, –
как вино – говорит порой оно
то, о чём свысока молчат.
Эхо комнатного гекзаметра,
роковая пора баллад,
осыпающихся, но замертво
продолжающих хит-парад
изначального летования,
листопадного волшебства,
суеверного ликования,
когда траурная листва
зацветает огнём язычества;
когда хочется лишь успеть
это сумрачное величество
на родном языке воспеть.
***
Легко сказать: родился там-то,
работал кем-то на кого-то.
Давно я не писал диктанта.
Да и кому служить охота
сосудом для чернил, быть вещью.
Хотя бы на листе бумаги.
Терять осанку человечью.
Как будто думать о ГУЛАГе
промозглой осенью в Вермонте.
Легко сказать: окончил школу,
стал одеваться от Ле Монти,
бить кулаком по дыроколу,
смотреть на женщин обалдело
до той поры, пока одна из
них на тебя не поглядела
и кончился психоанализ.
***
Мы жизнь откладываем на потом
и существуем,
а та врывается в наш дом
морозным жгучим поцелуем.
Мы жизни говорим «пока,
до скорой встречи».
На нас наваливается тоска,
чужие речи
и междометья, брошенные вслед
почти вслепую.
От жизни получаем мы в ответ
шальную пулю.
И начинаем приходить в себя,
рождаться свыше,
о днях, бездумно канувших, скорбя
в алтарной нише.
НАЧАЛО
В начале, в юношестве дней
изображенье было проще.
(Со стороны оно видней.)
Я вряд ли вглядывался в рощи.
Скорее – в лица. Да и то,
чтобы переспросить о чём-то.
Блестели спицы шапито,
где заводилою – девчонка.
Давили в школе потолки,
крошился мел в руках отличниц
и требовали дневники
у тех, кто на уроке дичь нёс.
Директор, ежели порой
надоедал ему наш клирос,
наведывался, дабы строй
учащихся перед ним вырос.
Адресом был СССР.
Я жил там, не подозревая,
что времени присущ размер,
пока меня судьбы кривая
не завела прямо в тетрадь,
открытую за чашкой чая,
дабы я знал, как вещи звать,
хитёр по части невзначая.
А между тем устала твердь
и было сказано немало
теми людьми, которых смерть
ещё при жизни понимала.
Стояли тесно, вполшага
все вместе на широкой льдине,
друг дружку взяв за обшлага,