Давнишний читатель дневников может убедиться, что метод постоянно совершенствуется: обработка избранных мест год от года становится всё более филигранной. События поляризованы: одному событию Есин кидает с поклоном подаяние в виде штриха или намёка, другое развёртывает до страниц и целых глав, заставляя вглядеться – а всё ли здесь «так»? Конечно, нет. Финальное «ура» с точкой вместо восклицательного знака на конце чаще всего обозначает мучительный, разрывающий лёгкие и понятно к кому обращённый крик: «Да пропадите вы все пропадом, ворьё!»
Есинские дневники демонстрируют и корневую противительную разницу с жанром мемуаров, который есть не что иное, как подкрашенное выгодными для мемуариста красками прошлое. А дневниковство есть соглядатайство за собой в «режиме реального времени», где скорость изложения даже не намекает на последующее редактирование. Оттого, думается, в тексте оставлены опечатки, технические пометы, до которых якобы не дошли руки, но выделенные жирным шрифтом. Но не настолько же мы наивны, чтобы понять – никакие это не технические пометы, а знаки конца периода.
«Сюда большую цитату» толкуется однозначно: не нужна сюда большая цитата, я уже всё сказал.
Есин не может не знать, что Михалков играл у Хуциева не в «Заставе Ильича», а в «Я шагаю по Москве». Однако, прельщённый лимоновским методом припоминания из «У нас была великая эпоха», путает следы, перепроверяя на всякий случай память читателя. Вот зуд преподавательский, неистощимый на выдумки! Зла не хватает.
Из-за того, что дневники злят неточностями, они точны в главном: интегральной мере сегодняшнего бытия, взятого с пылу с жару.
Сегодня в оболганной и изолгавшейся России правды нет нигде. Правдой, исчислил Есин, волей-неволей будут выглядеть неотредактированные дневники. Сегодня, понял он, в подённой исповеди человек предстанет куда значительнее, чем в своих даже самых отчаянных художественных фантазиях. Если искусство стало ложью по лекалу, формульной канвой, по которой вышивать скучно, нужно освободиться от искусства, улететь в сумрачный рассвет, где тебя не поймают и не обвинят ни в чём придуманном, – вот побег.
Отсюда берёт начало самоопределение для стиля дневников – полифония («…Речь скорее должна идти о полифонии…»). Обилие зеркал, в которых Есин старается отразиться хотя бы на бегу, в суете, делают его несомненной фигурой века.
Рассматривая стиль дневников, легко обнаруживаешь в зачинах новелл классицистическое единство места и действия. Так упорядочивается хаос. Так упорядочивал хаос века Просвещения с его мутагенным христианством сам классицизм. Классицистическая добросовестность и сегодня успокаивает, настраивает на нормальный ход жизни, а не выворачивает умственные суставы и сочленения. Терапия? Несомненно, сначала авторская, позже – индуктивно – читательская.