Мама передала письмо сыну и после долгой паузы, показавшейся Брагину неимоверно долгой, тихо сказала:
— Маша любит тебя, Жоржик… Любит жертвенной любовью, ты же мучаешься тем, что твое чувство к ней умерло… ушло… ушло, как незаметно для нас самих уходят дни недели… как уходит понедельник, среда… суббота… Ушедшим дням возврата нет так же, как ушедшему чувству… Ты мучаешься тем, что когда-то, по молодости лет, слишком много обещал Маше, и что сейчас не можешь сдержать эти обещания… Жизнь двух людей, Жоржик, балансируется законом обоюдности — обоюдности мысли, желаний, рождающих творческое начало жизни… обоюдности чувств, жертв и любви, прощающей на каждом шагу ошибки…
Мама остановилась, взяла руку сына, и нежно поглаживая ее, продолжала:
— Ты ни в чем не виновен… и ты и твои слова были искренни, но все, что ты говорил и обещал, было красивой, чистой правдой того дня, которым до сих пор живет Маша, и который ушел для тебя… Почему же ты теперь боишься сказать правду?
— Мне жаль Машу…
— Жалость хуже правды… она дает надежды… Запомни на всю жизнь, что самая горькая правда лучше неизвестности…
Мама встала, руками взяла голову сына и, близко смотря ему в глаза, с любовью сказала:
— Хороший ты у меня… Старайся всю жизнь остаться таким… Поезжай в Симбирск, повидай Машу и честно скажи ей все.
После беседы с мамой Брагин чувствовал как будто он побывал на исповеди. На душе стало как-то чисто и ясно, и сам он стал какой-то легкий и понятный самому себе. Его уже давно тяготили отношения к нему Маши. Они уже не виделись пять лет, если не считать ее внезапного приезда в Москву проститься с ним, когда он ехал на фронт, но по ее письмам он ясно чувствовал, что она осталась и хочет остаться все той же Машей, которую он случайно встретил на катке, ради которой убегал из корпуса, ревновал к уланскому корнету, гулял под яблоней. Ему было безконечно жаль Машу за незаслуженное постоянство к нему, за чистоту и верность этого постоянства, и в своих умышленно редких письмах он, сам не сознавая того, снова давал ей чуть ощутимые, построенные на жалости, новые надежды. Как хорошо сказала мама — «Жизнь двух людей держится законом обоюдности», — подумал он и вслух закончил:
— Нет обоюдности, и нет жизни…
Он ответил Маше преувеличенно теплым письмом, поблагодарил за приглашение, написал, что будет рад ее видеть, но что свой короткий отпуск уже обещал провести у полковника Гусева. На другой день Брагин в английском магазине Дукса купил для Михеича двухфунтовую банку трубочного табаку, и через три дня скорым отбыл в Симбирск.