— Перед испытанием надо в магазин, — говорит Лева.
Соглашаюсь.
В гастрономе душно, сломался кондиционер. Покупаем литр кагора и вафельный торт.
Направляемся к водоему. Длинный тихий проулок. Между типовыми девятиэтажными домами впереди — желтый закат. Лева несет рюкзак, я — бутылки с теплым вином. На обочине, рядом с котельной, стоит старый грузовик-фургон с надписью “ХЛЕБ” — белым по голубому борту.
— Раньше в таких людей увозили в застенки. — Лева указывает на грузовик.
За жилым массивом — большой овраг, целая долина, на той стороне ее — трубы, промышленные строения, бело-серая гряда новостроек, правее — за эстакадой, где город кончается, — лес.
Внизу в бетонных берегах большой прямоугольный пруд-отстойник.
Спускаемся по склону, по тропинке. Здесь уже сумерки.
Неподалеку, за забором, деревянная церковь. Недостроенная колокольня, рядом силуэт экскаватора с задранным в небо ковшом. По ту сторону забора появляются две большие овчарки, шумно дышат, высунув языки, смотрят на нас.
Лева велит им мрачно:
— На место!
Собаки уходят.
— Помнишь, Левка, — говорю я, — как ты месяц назад по пьяни звонил мне и Бога хулил?
— Да.
— Чего это тебя тогда понесло?
— Нервное, бывает. — Он запыхался, перекидывает рюкзак на другое плечо.
Располагаемся на маленьком пустыре между отстойником и церковным забором.
Пьем кагор, жуем торт, присыпанный кокосовой стружкой.
— Слышь, а если меня здесь нет? Совсем? — вдруг говорит Лева непривычно серьезно и зло, перестав вдруг шепелявить. — Если я кажусь, чтобы тыбогохульнорешил, что вообще все в муках пребывающие — страдают напрасно. А если мыслить дальше, то, в конце концов… тогда… У-у-у, да пропади оно пропадом!.. Скачи оно конем!!
— Ты же сам определил, что скакать некуда. — Я вспомнил, как после драки в вагоне мы, стоя у черного столба Кирова на “Чистых прудах”, мирились и осудили эстетику спонтанного всеперемещения по воле отдельно взятого человека. Лева это определение и придумал. — Забыл, что ли?
— Нет. — Он сразу сник, опустился на колени перед рюкзаком с лодкой и зашептал, подвывая: — Хорошо, пусть оно не скачет… То есть не конем. Никуда… Не кажусь… Ведь мы так просто не сдадимся… пам-пара-рам… Ее забавные черты я не забыл… среди разграбленных могил… разгоним же этих вялых хиппи… Эх, зануда ты, зануда, мухи с тобой от скуки дохнут!
Помолчав, он продолжает, но уже по-прежнему шепеляво и сбивчиво наборматывая:
— Не укрощай меня словами, я все равно сниму кино. Я после Липецка поеду в Грузию на войну. Надо в ущельях кое-что… настоящая творческая работа…
Кагора еще много.