— Она неприкосновенна! — глухо заурчал Рум, на мгновение уподобившись Ширре. Он низко пригнул голову, упрямо выдвинул нижнюю челюсть и непримиримо уставился в пустоту. — Даже для тебя! Она — моя хозяйка!
— Твой друг, — поправила неудавшаяся «хозяйка», нерешительно пожимая когтистую ладонь. Дух странно дрогнул и, скосив свои удивительные глаза из солнечного янтаря, слабо улыбнулся.
— Друг…
Я только прижалась крепче.
— ДА, — как-то странно притих Голос. — ЭТО ПРАВДА. ОН ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ… ПО СВОЕЙ ВОЛЕ.
— Вот именно, — слегка озадачилась я столь резкой переменой отношения. — И мы о том же.
— ЗНАЧИТ, ТЫ ПОЗВОЛЯЕШЬ ЕМУ ЖИТЬ? — нерешительно уточнил Судья. — СНИМАЕШЬ ОБВИНЕНИЕ?
— Да.
— ЖЕЛАЕШЬ, ЧТОБЫ ОН ВЕРНУЛСЯ?
— Да.
— ДАЕШЬ ЕМУ ВОЗМОЖНОСТЬ ИСКУПИТЬ?
— Да, — в третий раз повторила я и упрямо тряхнула головой, чувствуя молчаливую поддержку Рума. — Если он виновен, значит, будет наказан. Если заслужил — значит, получит по заслугам. Но не здесь, не сейчас и не так, как вы тут собирались. Я сама решу, насколько он виноват, и сама накажу, если в том возникнет необходимость. Он связан со мной, а я с ним. И наше право — выбирать, какими будут наши дальнейшие отношения. Я возвращаю ему свободу!
— ДА БУДЕТ ТАК, — удивительно кротко прошелестел Судья и мгновенно исчез. Только что был, и нет его. Как отрезало: ощущение чужого могучего присутствия незаметно пропало. Языки жаркого огня тоже пропали, разорванная перегородка с тихим шипением втянулась куда-то вниз, предоставив пленнику полную свободу действий. А мы остались с ним вдвоем на холодной земле — усталые, измученные, наполовину обгорелые, держащиеся друг за друга и все еще не способные поверить. Но со странным чувством одержанной, хотя и очень не легкой победы.
Прошла одна томительная секунда в наступившей звенящей тишине, потом две, три… десять. Никто больше не появился, пытаясь законопатить нас внутрь прозрачной тюрьмы. Не заорал дурным голосом, не выскочил из-под земли и даже не погрозил пальцем, кляня за вопиющее нарушение правил. И все бы ничего, но я вдруг тихо всхлипнула и, неожиданно лишившись всех сил, плавно осела вниз. Правда, так и не упала — сильные руки подхватили и крепко прижали к груди, не давая рухнуть на голые камни, зато в голове нещадно зазвенело, уши снова заложило, в глазах заплясали разноцветные огоньки, а стремительно отдаляющийся голос с непередаваемым укором шепнул:
— Глупая, дерзкая, упрямая девчонка… что же ты натворила?
Это пробуждение стало самым отвратительным за всю мою недолгую жизнь. Если бы его можно было оценить в баллах, оно наверняка заняло бы почетное миллионное место, причем далеко в минусе, потому что я не могла припомнить ситуации, когда бывало ТАК плохо. Меня словно раздирали на части внутренним вихрем, то пытаясь заморозить до смерти, то внезапно разогревая до состояния дымящегося уголька. Меня трясло, заставляя сворачиваться в комочек, но потом кидало в жар, и я не знала, куда от него деться. И это повторялось бесконечно, выматывая душу, высушивая кожу, выворачивая наизнанку в буквальном смысле слова. Все кости нещадно ломило, словно их зажали в пыточные тиски и теперь безжалостно вытягивали. Между лопатками поселилась тупая боль, будто там действительно кто-то жестоко обломал роскошные крылья. Голова — как чугуном налита, веки тяжелые, неприятно царапают глаза. В горле сухо, будто в пустыне. Дико хочется пить, но в то же время мутит немилосердно. Изнутри то и дело подкатывает душный комок, и тогда поневоле приходится стискивать зубы, чтобы не испачкать мягкую подстилку, потому что встать и куда-то идти сил у меня почему-то не было. Думаю, я даже ползти сейчас неспособна. Только лежать на левом боку, подтянув ноги к груди, и тихо скулить от боли, смутно надеясь, что кто-нибудь все-таки придет на мой стон, сжалится и пристрелит к демонам, чтобы не мучилась.