Обермейер вернулся в «Империал».
Ночь прошла в тревоге. Обермейер спал урывками: в течение ночи он несколько раз безуспешно пытался дозвониться до Зельца. Где мог пропадать Зельц всю ночь? Точно в воду канул. Ни взрыва, ни Зельца.
Утром, усталый и мертвецки бледный, с черными тенями под глазами, Обермейер появился на улицах Праги. И первый, кого он увидел, был Милаш Нерич.
Поздоровались.
— Не приехал еще твой шеф? — спросил Нерич.
Он не мог не заметить состояния Обермейера. Произошло что-то исключительное.
— Жду его сегодня или завтра, — ответил Обермейер. — А ты куда?
— На почтамт.
— Ну, как себя чувствует твоя невеста? — спросил Обермейер.
— Благодарю. Ты ничего не слышал о «Дейч-Хаусе»?
Вопрос заставил Обермейера вздрогнуть.
— Почему ты спрашиваешь?
— Вчера в «Дейч-Хаусе» обнаружили взрывчатку.
— Не может быть, — произнес Обермейер побелевшими губами. — Кто же обнаружил?
— Полиция, конечно. Говорят, полиция мастерски провела эту операцию…
— Подготовка взрыва — дело рук чехов. Здесь не может быть двух мнений, — сдерживая волнение, сказал Обермейер.
— Очень сомнительно, — неопределенно заметил Нерич. — Не вижу в этом логики: чехи заминировали, чехи обнаружили, чехи разминировали. Чепуха какая-то.
— Есть чехи, а есть коммунисты. Ты забываешь о них.
— Быть может, ты прав. Но есть одна маленькая деталь. Мне сказали, что об этом инциденте в печати не появится ни строчки. Виновники не обнаружены. Трудно разобраться в этом деле.
Почва заколебалась под ногами Обермейера.
— Очевидно, это предпринято в интересах следствия.
Нерич пожал плечами.
— Поживем — увидим. Ну, я должен идти.
Полчаса спустя Обермейер мчался на своем «Аэро» в Карловы Вары. Нужно было немедленно отослать депешу Термицу, известить обо всем, что произошло.
Но посылать депешу уже не было смысла: его самого ожидала шифрованная депеша от штандартенфюрера фон Термица. Текст ее гласил:
«Вы проявили тупоумие и сорвали одну из крупнейших акций фюрера. Зельц, видимо, попал в руки чешских коммунистов. Сестру немедленно отправляйте в Варшаву. Ведите себя осторожно, ваше положение опасно».
Обермейер схватился рукой за сердце. Впервые за свою жизнь он почувствовал дурноту.