— Франческо как-то обмолвился, что ты сдружился во Флоренции с одним известным живописцем.
Франческо и вправду рассказывал, что Пьеро пятки лижет художнику, слава которого растет с каждым новым заказом клана Медичи.
— Его имя, кажется, Верроккьо?
— Что правда, то правда. — Пьеро с достоинством выпрямился. — Маэстро Верроккьо очень ценит наше знакомство.
— Как ты думаешь, — улыбнулась я через силу, — не попросить ли его принять Леонардо в ученики?
Пьеро замолк, обдумывая мое предложение. Его правоведческое чутье просчитывало вероятности, оценивая выгоды и взвешивая возможные неприятные для него последствия. Мое терпение понемногу истощилось.
— Нет ничего плохого в том, чтобы просто показать ему рисунки, — предложила я. — Ты же сам сказал, что они хорошие.
— И ты согласна отпустить от себя сына? — Пьеро испытующе посмотрел мне прямо в глаза. — С самого его рождения ты, как затравленная медведица, билась за то, чтобы его у тебя не отнимали.
Вот где крылось самое для меня трудное. Этими словами Пьеро будто пронзил меня насквозь — совсем как я его во сне.
— Да, пусть едет, — отрешенно сказала я. — Если он не научится какому-нибудь ремеслу, то станет никем, жалким проходимцем. Из-за него можешь пострадать и ты, и доброе имя вашей семьи.
Пьеро снова задумался. В конце концов, не говоря ни слова, он взял из моих рук альбом.
— Я спрошу у своего приятеля.
— Спасибо, Пьеро, — обронила я, уже не в силах совладать с чувствами, и быстро зашагала прочь, не желая, чтобы он слышал мои рыдания.
Переговоры заняли целый год, к концу которого выяснилось, что моего сына все же берут в ученики. Нетерпение Леонардо, увлеченного перспективой освоить профессию, достигло накала. А я меж тем опасалась, что, отсылая его, обрекаю себя на вечное страдание.