Лишившись волос, я почувствовала себя нелепо, почти отвратительно. Папенька сам отрезал их, придав остатку вид пажеской стрижки длиною до плеч — такую носили все студенты, переняв ее у молодых придворных щеголей. Как бы там ни было, довершение моего костюма — высокая круглая шляпа с плоским верхом — напрочь убила элегантность прически, но для выполнения нашего хитроумного предприятия это была ничтожная жертва.
В конце концов я превратилась в довольно сносного паренька. Не хватало только облачиться в бурую рясу и выбрить тонзуру на макушке — и меня воистину можно было бы принять за юного аскета.
Чудесно, вот только монашек из еретика никудышный…
Настал день нашего прощания. Пока я собиралась при свечке, папенька принес и поставил у порога вместительный сундук. Когда-то он служил свадебным ларцом моей маменьке и по традиции был красиво расписан цветами и птицами. Я вопросительно посмотрела на папеньку, а он, вздернув подбородок, без слов велел мне открыть сундук. Внутри оказались самые ценные из его переписанных от руки фолиантов: книги, из которых он черпал знания, по которым обучалась я сама, а за мной — Леонардо.
— Папенька, как ты можешь?!
Мои глаза наполнились слезами, но я скрыла их.
— Я все это уже прочитал сотни раз. Разбуди меня — и я наизусть их процитирую. Я и себе кое-что оставил, но тебе, Катерина, книги очень пригодятся. Тебе надо учиться дальше. Когда ты окажешься в кругу первейших людей Флоренции…
— Я — в кругу первейших?!
— Когда придет тот день, — настойчиво повторил папенька, — эти рукописи будут тебе вместо денег и окажутся ценнее, чем груды золотых флоринов.
Столь глубокая вера в меня — в тощего стриженого студентика в дурацкой приплюснутой шляпе — вырвала из моей груди рыдание, но папенька строго одернул меня:
— Это ты брось. Во Флоренции плачут только богачи, уязвленные стрелами Купидона. Они могут позволить себе кропать страдальческие вирши о неразделенной любви, но ты-то коммерсант — Катон-аптекарь!
Мы заранее сошлись на моем прежнем прозвище — и из-за сходства с моим собственным именем, и ради папенькиной симпатии к римскому политику и философу.
Я вытерла слезы и водрузила на голову красную шляпу. Папенька поправил ее, и я заметила блеснувшие в его глазах слезы, но он поспешно нагнулся, поднимая с пола сундук с книгами. Я украдкой выглянула за дверь — улица была пустынна, словно ночной погост. Папенька уложил сундук в повозку и распрощался со своим мулом, служившим ему верой и правдой долгие годы.
— Отправляйся, пока не рассвело, — напутствовал он меня.