Остальное вдруг сложилось само собой:
— Дядя потом заболеет и скончается… а к тому времени я уже заслужу доверие у посетителей!
Я заметила, что папенька колеблется, словно разом оценив безрассудность всего замысла. Я присела на скамеечку рядом с ним и взяла его за руку.
— Разве я могу одобрить подобное? — тяжело вымолвил он.
— А то, что я живу вдали от единственного сына, ты одобряешь? — возразила я. — Разве одобряешь ты, что я чахну у тебя на глазах? Мою безмерную тоску ты одобряешь?
— Катерина…
— Другого выхода нет. Я не могу настаивать, чтобы ты поехал со мной. И ты прав: безумием было бы надеяться, что одинокая женщина сможет независимо прожить во Флоренции.
Папенька снова прикрыл глаза, осмысливая грандиозность задуманного.
— У меня во Флоренции есть дом, — вдруг тихо произнес он.
— Что?
— Достался в наследство от Поджо. — Папенька сдвинул брови. — Столько лет прошло, я о нем и думать забыл. Когда мой покровитель умер, он завещал мне во Флоренции аптечную лавку своего давно покойного батюшки и жилье над ней. Мне никогда и в голову не приходило поселиться там или продать лавку. В этом доме долгие годы никто не жил. Если он еще цел, то, наверное, это сущий крысятник.
— Может, написать туда и выяснить, что с этим домом? — спросила я, с трудом веря в такое везение.
Папенька ответил не сразу, но на этот раз мою решимость поколебать было невозможно.
— Папенька, прошу тебя! Ты же любишь меня не меньше, чем я — Леонардо! — взмолилась я. — Неужели ты откажешь мне?
Разумеется, он не мог мне отказать, и наш замысел начал тут же воплощаться в жизнь.
Мы выбрали для меня личину городского студента. Она предполагала мантию с круглым воротником, присобранную на плечах, длиной ниже колен. Под это свободное, без пояса одеяние я собиралась поддеть сорочку, на ноги натянуть чулки, а обувью мне должны были послужить фетровые башмаки со скругленными носами. Вдобавок ко всему мне следовало отныне перетягивать грудь.
Вынужденный трехлетний пост, отбивший у меня из-за страданий всякую охоту к пище, согнал с моего тела свойственные женщинам округлости. Щеки у меня впали, зато мышцы на руках и ногах от ежедневной физической работы только окрепли. Еле заметные бугорки, некогда звавшиеся грудями и величиной напоминавшие крупные испанские апельсины, перебинтовать не стоило большого труда. Тетя Магдалена вызвалась мне помочь, но я отказалась: поскольку я предполагала жить одна, мне предстояло самой научиться обматываться плотной матерчатой полосой.
Как ни странно, но и от женских отправлений я была избавлена. Месячные у меня давно прекратились, словно вопрошая: «Какая тебе теперь в нас надобность?»