В нем нарастало раздражение. Н понимал, что не прав. Будь он в лучшем состоянии, он бы спокойно, в своей обычной неспешной манере разобрался бы с этой простой задачкой; может быть, даже удовольствие бы получил. Но силы окончательно оставили его. Надо отдохнуть — и идти домой. А через пару дней — в охотку, с интересом…
Не только мысли — уже и слова буксовали в нем. Он сдвинул книги — и улегся на столе; хорошо, что стол такой длинный. Свечку Н забыл пристроить, а теперь вставать для этого специально… Он сложил руки со свечой на груди, как покойник; это его развеселило. Надо бы подложить пару книг под голову, а то смотреть на пламя неудобно… Он так и сделал и тут же вспомнил, что у него в кармане есть спички. Жаль. Но в этот раз конфликт между поэзией и прозой он решил в пользу прозы. Погасил свечу — и в то же мгновение сознание оставило его.
Он очнулся с мыслью: мазни здесь нет, потому что ее не может здесь быть. Этот храм совершенен. И в целом, и в каждой детали. Его творили талантливые люди. Следовательно, и эти росписи созданы одним из них. Мог талантливый человек просто мазать? Нет. Ведь это был последний штрих; возможно — завещание мне…
Н легко сел, достал спички, зажег свечу. Среди подсвечников были и высокие шандалы, даже в человеческий рост. Н выбрал средний, укрепил на нем свечу, и установил шандал так, чтобы изображение было освещено мало-мальски равномерно. Затем отошел к противоположной стене, взглянул — и сразу увидел. Объективности ради надо признать, что увидел он лишь потому, что хотел увидеть; потому, что знал: оно здесь. Это был пейзаж, который он видел теперь каждый день, и который успел полюбить: холм и на нем — храм. Если не насиловать взгляд и смотреть как бы отстраненно, не глазами, а внутренним зрительным чувством (оккультисты и обыватели называют это третьим глазом), холм и храм проявлялись на картине из буйства красок, материализуясь из их блистающей пены, как некогда — в назидание всем художникам — такую же штуку проделала Афродита. Это был намек и на сотворение мира. Да мало ли что можно было там прочитать! Ведь известно, что каждый видит в картине только то, что есть в нем самом.
На следующей картине опять был храм; только выглядел он столь необычно, что Н не сразу его признал. В нем было что-то варварское… впрочем — нет, не так; не варварское, а первозданное. Словно он был сотворен самой природой. Свободно, как дыхание. Я уже где-то видел его… или представлял таким, подумал Н, и тут же вспомнил: ну конечно же! — паутинный чертеж на керамической плитке. Твой великий замысел, строитель. Что-то у тебя не сложилось, а может — тогда время еще не пришло и ты решил это передоверить мне?.. Все это было — как бы поделикатней выразиться — столь невероятно, столь чудовищно, что сходу не вмещалось в Н — и он выбросил это из головы, просто не стал об этом думать. Доживем — увидим. Он никогда не верил в свободу воли, а нынешние события, в которых он был марионеткой (но марионеткой в спектакле, поставленном Господом!), лишь подтверждали его смиренную правоту.