Из лучших побуждений, желая уберечь Анну от опасности, которая может угрожать ей со стороны Перминовых, Александр поручил ее заботам тайной канцелярии, и вот уже ее дом охраняли жандармы, и филеры повсюду следовали за нею. И это внимание было настолько усердным, что даже в Двугорском Анна перестала чувствовать себя в безопасности и возблагодарила Бога и ее высочество Марию Александровну за то, что она, как случалось прежде, взяла на себя заботу о ее детях, и тем самым помогла им счастливо избегнуть атмосферы тревоги и подозрительности, которая отныне окружала ее.
Для связи кроме прочего Анне был представлен жандармский офицер, занимавшийся ее отъездом и бумагами, ибо решено, опять же без ее согласия, но во имя ее безопасности, что отправится она к князю Репнину под новым именем, изобретенным в недрах тайной канцелярии. И сообщение об этом привело Анну в столь сильное негодование, что офицер принужден был отступить и выдать ей проездной документ на прежнее имя — Анна не желала быть ни госпожой Бибиковой, ни княжной Лисянской-Лунцевой, и даже ее сценический псевдоним — Анни Жерар — претил Анне. И потому баронесса Анастасия Корф вновь стала Анной Платоновой: ею она была двадцать лет от рождения, ею оставалась в душе все это время — крепостной актрисой и внебрачной дочерью князя Петра Михайловича Долгорукого.
Конечно, Анна понимала, что господа, которым наследник поручил ее дела, исполняли свое задание с должной тщательностью и старательностью, но прежде ей не приходилось задумываться над тем, насколько государственные интересы и твое случайное прикосновение к ним могут влиять на жизнь простого человека, и впервые Анна в полной мере ощутила несвободу выбора. Теперь не она сама принимала решения и выбирала пути и приоритеты — иные люди, хотя и руководствовавшиеся благими целями и действовавшие в ее же собственных интересах, направляли ее поступки и давали ей указания к их исполнению.
До сих пор Анна лишь опосредованно сталкивалась с подобным явлением. О том говорила Мария, рассуждая как-то о тяжести монарших обязанностей, которые ей предстояло принять на себя в будущем. Ее высочество денно и нощно молилась о здоровье Императора, переживая за нынешнее его болезненное состояние, вызванное бессонными ночами и волнениями за судьбу ввергнутого в тяжкую войну государства, и вместе с тем надеясь, что Господь отдалит от нее и Александра тот миг, когда им придется окончательно отринуть все, что могли позволить себе простые смертные, и сделаться заложниками короны и трона.
— Государственный человек, будь то монарх или его верный служащий, не принадлежит себе, — вздыхала Мария. — Соприкасаясь со столь великой ответственностью, мы перестаем иметь право не только на человеческие слабости, но и лишаемся повода для деяний, каковыми они могут быть порождены. Мы связаны по рукам и ногам высшими интересами, следуем задаваемым ими целям и почитаем их превыше всего. И потому неукоснительно принуждены соблюдать условности, устанавливаемые в полном соответствии с ними, что отягощает и без того замкнутое наше положение и превращает долг в бремя.