Прапорщик бестолково затоптался.
– Да рядом с лошадьми ведро возьми, – нетерпеливо сказала Катя, опуская бесчувственную женщину на землю у плетня.
Герман побежал к коновязи. Ведер оказалось даже два. Лошади фыркали, натягивали поводья, – запах дыма их пугал.
Катя намочила косынку, начала протирать лицо женщине. Герману казалось, командирша возит тряпкой грубо и нетерпеливо. Ремень со рта несчастной уже сняли, и под путаницей волос поперек лица открылась широко выгнутая красная полоса, – будто жуткий паяц улыбался.
– Она жива будет?
– А чего ж? Они вообще народ живучий, а девчонки тем более. Если этот день пережила, сто лет жить будет.
Катя отбросила с изуродованного лица длинные волосы и Герман онемел – девчонка. Лет десять-двенадцать. Смотрела в лицо, взгляд огромных черных глаз вроде и осознанный и в то же время совершенно неживой.
– Катя, ей лет-то сколько? – пролепетал Герман.
– Ты что, идиот?! – взорвалась Катя. – Какая разница?! Дай в морду Пашке, пусть прочухается и уходим. Остолопы, б… Детский сад, мать вашу!
Девочка застонала, бессильно отталкивая тряпку.
– Не дергайся! – рявкнула Катя. – Села, умылась. Сидеть можешь?
Девочка ухватилась за ведро, худенькие плечи ее тряслись. Катя сунула несчастную лицом в воду. Герману хотелось заорать на ведьму, – Катя только глянула с вызовом. Девчонка вырвалась, чихнула.
– Всё, будешь жить, – удовлетворенно заявила Катя. – Шинель накинь, смотреть ведь страшно.
К другому ведру повалился Пашка, умыл лицо, прохрипел:
– Екатерина Георгиевна, верховых коней брать будем?
– Будем. Зайди в чулан и на кухню, жратвы прихвати.
Пашка в ужасе замотал головой.
– Ладно, я сама, – Катя рывком поднялась на ноги. – Прапор, за дорогой следи. И прочухивайтесь, прочухивайтесь…
Герман развернул шинель:
– Накинь, пожалуйста.
Девочка, похоже, не слышала. Взгляд ее снова остановился. Герман оглянулся, – девочка смотрела на парнишку, повисшего на плетне. Прапорщик поспешно заслонил мертвого, насильно сунул девочке шинель:
– Оденься.
Лицо бедняжки судорожно и непоправимо исказилось, узкая челюсть, казалось, сейчас вовсе оторвется. Герман сунул в ведро тряпку, шлепнул по жуткому лицу:
– Умойся, сейчас же!
Пашка всхлипнул, подобрал карабин и побрел к лошадям.
Девочка по локоть окунала руки, терла лицо. Взгляд стал чуть менее безумным, зато сильнее начали вздрагивать ноги.
– О… обмыть надо. По…хоронить. Давида. Отца. Маму. Вс… всех.
Не голос – будто ржавую жесть рвут.
– Ты успокойся, – пробормотал Герман. – Всё кончилось.
Девочка вскинула дикий взгляд:
– Ч-что?
– Так, оделась. Встала. Пошла, – рядом возникла Катя, швырнула под ноги девочке какие-то тряпки. – Твои шмотки?