— Все, что дает Октавиану возможность избежать смерти, — это поражение, — упрямо сказал Антоний.
— Чепуха! Его войска так же настроены против того, чтобы сражаться, как и наши.
— У него даже не хватает смелости лично встретиться со мной! Все должны сделать представители вроде Мецената. Излишнее проявление чувств? Я покажу ему излишнее проявление чувств! Мне все равно, что он говорит, я буду присутствовать на этом маленьком совещании!
— Антоний, его на встрече не будет, — сказал Поллион, обернувшись к Планку и закатив глаза. — У меня есть предложение намного лучше. Согласись с ним, и я пойду как твой представитель.
— Ты? — не веря своим ушам, воскликнул Антоний. — Ты?!
— Да, я! Антоний, я уже восемь с половиной месяцев консул, но у меня не было возможности поехать в Рим и получить консульские регалии, — раздраженно сказал Поллион. — Как консул, я выше по рангу Гая Мецената и жалкого Нервы, вместе взятых! Неужели ты думаешь, что я позволю этому проныре Меценату одурачить меня? Ты действительно так думаешь?
— Наверное, нет, — ответил Антоний, начиная сдаваться. — Хорошо, я соглашусь. При определенных условиях.
— Назови их.
— Условия такие: я смогу войти в Италию через Брундизий, а тебе разрешат поехать в Рим, чтобы беспрепятственно официально вступить в права консула. Я сохраню мое право вербовать солдат в Италии, а ссыльным разрешат немедленно вернуться в Италию.
— Не думаю, что какое-то из этих условий станет проблемой, — заметил Поллион. — Садись и пиши, Антоний.
«Странно, — думал Поллион, двигаясь по Минуциевой дороге в Брундизий, — что мне всегда удается быть там, где принимаются важные решения. Я был с Цезарем — действительно богом Юлием! — когда он переходил Рубикон, и был на том острове на реке в Италийской Галлии, когда Антоний, Октавиан и Лепид согласились разделить мир. Теперь я буду председательствовать в следующем памятном событии. Меценат не дурак, он не станет возражать. Какая необычайная удача для историка современности!»
Прежде его род ничем не отличился, зато сам Поллион обладал достаточно могучим интеллектом и сумел стать одним из фаворитов Цезаря. Хороший солдат и отличный командир, он возвысился после того, как Цезарь стал диктатором, и не сомневался, кому хранить верность, пока не убили Цезаря. Слишком прагматичный и неромантичный, чтобы встать на сторону наследника Цезаря, он знал только одного человека, к кому захотел пристать, — Марка Антония. Как и многие из его класса, он считал восемнадцатилетнего Гая Октавия несерьезным, он не понимал, что сумел разглядеть такой несравненный человек, как Цезарь, в этом миловидном мальчике. К тому же Поллион думал, что Цезарь не рассчитывал умереть так скоро — он был крепок, как старый армейский сапог, — и сделал Октавия временным наследником, просто уловкой, чтобы держать в узде Антония, пока не станет очевидно, что Антоний утихомирился. А также чтобы посмотреть, как со временем изменится маменькин сынок, который ныне отрекся от матери, считая ее мертвой. Затем Судьба и Фортуна не дали Цезарю сделать окончательный выбор, позволив группе озлобленных, ревнивых, близоруких людей убить его. Поллион очень сожалел об этом, вопреки своей способности записывать современные события беспристрастно и справедливо. В то время он и не представлял, что Цезарь Октавиан неожиданно поднимется на такую высоту. Как можно было предвидеть наличие стального стержня и дерзости в неопытном юноше? Цезарь был единственным, кто видел, из чего сделан Гай Октавий. Но когда Поллион понял, что заложено в Октавиане, для человека чести было уже поздно следовать за ним. Антоний не лучший человек, он просто альтернатива, которую позволила Поллиону выбрать его гордость. Несмотря на его многочисленные недостатки, Антоний был, по крайней мере, зрелым мужчиной.