Какой бы впечатляющей ни была коллекция, Томас вспомнил о цели своего визита только тогда, когда дошел до последнего зала. Там размещались пять каменных плит с изображениями юношей, отдыхающих на ложах, играющих на дудках и занятых какой-то игрой, связанной с распитием вина и бросанием кубков. Их головы украшали венки из листьев, грудь и руки были обнаженными, а нижние части тел завернуты в покрывала. По большей части юноши были разбиты на пары. Двое трогали друг друга, как показалось Томасу, с безошибочной чувственностью и сексуальностью. Впрочем, древние греки, в отличие от христиан, не считали подобные вещи чем-то предосудительным.
Плиты образовывали четыре стенки длинного каменного ящика — саркофага, разрисованного изнутри. На крышке был изображен обнаженный юноша, вероятно покойник, по изящной дуге летящий в голубую гладь пруда, окруженную склонившимися стилизованными ивами.
Гробницы с ныряльщиками.
Томас долго смотрел на саркофаг, затем принялся листать путеводитель. Эта вещь датировалась V веком до нашей эры и была единственной в своем роде. В путеводителе говорилось, что изображение ныряющего юноши было метафорой, символизирующей переход души от жизни к смерти, в потусторонний мир.
Томас не мог оторвать взгляд от изображения ныряльщика, завороженный его энергией и грациозностью.
«Это ли испытывал Эд в последние мгновения: освобождающий полет в новую, животворную стихию, смывающую грязь, накопленную за долгие годы жизни?»
Ему хотелось бы думать так, однако смерть по-прежнему оставалась для него пустотой, глухой стеной, концом, а не переходом. Эд не плыл в прохладной воде, не выбрался на берег к полям Элизиума, так же как не поднялся на небеса, чтобы присоединиться к хору ангелов. Он просто умер, и Томас после еще одного странного дня блужданий по древним местам, когда-то населенным многими поколениями, нисколько не приблизился к ответу на свой вопрос.
Он снова просмотрел заметки Эда.
— А где остальные? — спросил он пожилого смотрителя музея, только что отчитавшего одного из посетителей за фотосъемку со вспышкой.
— Остальные? — недоуменно произнес тот, вопросительно всматриваясь в лицо Томаса с открывшейся ссадиной над глазом.
— Гробницы с ныряльщиками, — ответил Томас, читая вслух из дневника брата. — Тут речь идет о нескольких. Где остальные?
— Других нет, — обиженно произнес сотрудник. — Только эта. Единственная в мире.
Томас раскрыл путеводитель на плане места раскопок и спросил:
— Где она была обнаружена? Я этого не видел.
— Не в городе, — ответил сотрудник музея, словно общаясь с умственно отсталым. — В некрополе. — Он ткнул пальцем в край карты за городскими стенами, затем поднял взгляд и указал на север.