«Предвкушение удовольствия лучше самого удовольствия, — подумал, проснувшись, Данилов. — Когда-нибудь этот день наступит, и мы втроем поедем отдыхать на море. Да какое там «когда-нибудь»! Этим же летом и поедем! Пока можно обстоятельно выбирать, куда нам стоит отправиться».
— Помнишь, в детских сказках есть один такой чудесный, захватывающий сюжет, — сказал Рябчиков, встретив Данилова в поликлинике, — когда герою, большей частью дурачку или просто доверчивому простофиле, некто, обычно искусно маскирующийся злодей или могущественный царь, вручает связку ключей от дюжины запертых дверей и строго-настрого наказывает: «Ты можешь входить во все комнаты, кроме последней! В последнюю — ни ногой, а то! Короче — гляди у меня, не озоруй!»
— Помню, — Данилов не понимал, к чему клонит Рябчиков.
— Разумеется, запрет приводит к тому, что герой, слегка поколебавшись, перво-наперво отпирает именно последнюю, запретную, дверь и, как известно, добром это редко когда заканчивалось. И то не сразу…
— К чему такое длинное предисловие? — Данилов спешил на вызовы и не был расположен к долгим беседам в коридоре поликлиники.
— К тому, что жизнь во многом схожа со сказкой — самыми притягательными дверями не только для детей, но и для взрослых, являются те, на которых написано: «Вход воспрещен» или «Служебный вход». Пройти не пройдем, так хоть за ручку подергаем, вдруг дверь и откроется. Сегодня какая-то безумная старуха так истово ломилась в дверь стола больничных листов, на которой написано: «Посторонним вход воспрещен», что выворотила кусок косяка…
— Эту ужасную историю мне рассказали десять минут назад, когда я получал больничные листы, — ответил Данилов. — А ты чего слоняешься без дела? Сломал рентгенустановку и блаженствуешь?
— Все гораздо проще. Полчаса назад один из пациентов обкакался прямо в моем кабинете, не иначе, как от счастья, — улыбнулся Рябчиков. — Жидко, но мощно. Сначала Вика привела его в относительный порядок, чтобы можно было отправлять к терапевту, а теперь руководит санитаркой, моющей пол и стены.
— Даже стены? — удивился Данилов.
— Это он рукой размазал, от избытка чувств. Сам понимаешь — не могу же я продолжать прием, когда посреди моего кабинета целое Каспийское море жидкого и очень вонючего дерьма! Сейчас домоют, проветрят и я вернусь к исполнению своих обязанностей.
— Принято считать, что дерьмо к деньгам.
— Это если во сне, — уточнил Рябчиков. — Наяву — не считается…
Идя на участок, Данилов обобщил в уме опыт, накопленный за последние дни, и пришел к выводу, что работа участкового врача ему не по душе. Не столько делаешь дело, сколько выписываешь бесконечные рецепты, направления, больничные, справки. Пришел, осмотрел и ушел, оставив после себя ворох бумажек. Вроде бы все по делу, вроде бы все по уму, а если вдуматься… Фигня все это, если вдуматься. При таком уровне развития и самой постановке амбулаторной службы не следует удивляться тому, что при более-менее серьезном ухудшении состояния больного немедленно госпитализируют. А как иначе? А иначе никак. И сколько не бегай по участку, не появится в конце дня ощущения, столь привычное на «скорой», что ты сегодня реально, конкретно помог кому-то. Помог, два рецепта выписал и направление на анализ мочи дал.