Рука уже тянется к цепочке, но Стэфа опять не дает, с укором качает головой.
– Дослушай, Сонюшка, не торопись. Свое ты получишь, но за все нужно платить.
Я заплачу! Любую цену…
– Не ты платить станешь. – Стэфа словно читает мои мысли. – Он заплатит. Пока паутина на князе, он в твоей власти. И ему все одно будет, твое это желание или его собственное. Но паутина станет из него жизнь понемногу вытягивать. Сначала это совсем незаметно будет, потом чуть сильнее, а далее – смерть. – Она хмурится, всматривается глазами своими черными в мое лицо.
– Не хочу так. – Мотаю головой. – Не хочу, чтобы через мое желание Андрей в муках умирал. Зачем ты так, Стэфа?
– А он и не умрет, если ты паутину с него вовремя снимешь.
– А как я узнаю, что время пришло?
– Узнаешь. – Стэфа горько улыбается. – Сама потом увидишь. Только ты ее снять сможешь, а если кто другой попытается, то князь умрет.
– Я сниму! – Не хочу думать про такие страхи. Не будет такого! Как только Андрей Сергеевич меня полюбит, так сразу и сниму. Ему и болеть не придется. Я же не ведьма какая…
– А как только снимешь, так морок сразу и рассеется. – Стэфа сжимает камешек в кулаке и смотрит на меня страшным взглядом. – Понимаешь ты это, Сонюшка? Князь твоим век не будет.
А сколько будет? День, два, месяц? Да хоть сколько, лишь бы узнать, какая она, его любовь!
– Я понимаю. – Протягиваю ладонь. – Давай!
Стэфа раздумывает, и за это раздумье я ее почти ненавижу.
– Прости меня, Сонюшка.
Цепочка золотой змейкой сворачивается на моей ладони. Украшение тяжелее, чем кажется. И холодом от него веет – призрачным. Нет, это только чудится, что холодом, вот уже камешек и согрелся…
* * *
Я лежала на кровати, всматриваясь в едва различимые трещинки на потолке, и размышляла над своей непутевой жизнью. Как-то так исторически сложилось, что никто долго рядом со мной не задерживался, с раннего детства, можно сказать. Но меня этот факт мало волновал. До сегодняшнего дня… А сегодня я вдруг остро почувствовала свое одиночество, точно кто-то вогнал в сердце сапожную иглу, длинную и не очень острую, чтобы побольнее было. Теперь игла эта так и торчала из сердца и впивалась в него все глубже при малейшем воспоминании о Вовке Козыреве. Во время шопинга мне как-то удавалось о нем не думать, а вот сейчас, в тишине пустой комнаты, не получалось. Может, и прав он был кое в чем? Ну, не в том, что я законченная сука, а в том, что заняла чужой домик и хозяйничаю в нем, как в своем. Так я ж ведь с умом хозяйничаю, ничего плохого в нем не делаю. Вот, провожу косметический ремонт. Так ведь косметический ремонт – это ж не тотальная перепланировка. А то, что чужие проблемы мне не нужны… Так кому они нужны? Что я буду делать с этим мальчишкой? Да ладно бы мальчишка оказался обыкновенным, может, и нашла бы я с ним общий язык, ребенок – тоже ведь в некотором роде человек. Но этот же не обыкновенный, у него ж аутизм. Видела я в «Человеке дождя» одного такого. Нет, больного ребенка я не потяну…