– Он был финансистом. Теперь художник. Картины рисует. Ищет здесь такие места, где Левитан рисовал. И сам оттуда пейзаж точно такой пишет.
– Чего надумал! – удивлялась учительница.
Вдруг в кустах что-то зашуршало, и Катя прижала к себе велосипед. Послышался детский шепот: «Ребзя, глянь! Вон! Вон! Голая идет!»
– А ну марш отсюда, – командным голосом громыхнула учительница, и эрдельтерьер кинулся в кусты. Мальчишки с визгом брызнули врассыпную.
– Ах, милая, детство теперь становится все короче; они перестают быть детьми раньше, чем перестраиваются физиологически, – вздыхала Ирина Владимировна, кивками отвечая на приветствия группы девочек-старшеклассниц.
– Жизнь вообще коротка, – сказал Катя. – И в этом ее главное преимущество.
– Спорить не буду. Иногда кажется, так давно не получала ни от чего удовольствия, что даже раза два-три чихнешь – и уже счастье, будто снова полюбила.
– А я хочу стать собакой. Как песика вашего зовут?
– Принц, – сказала Ирина Владимировна, и эрдельтерьер, услышав свое имя, посмотрел на хозяйку. – Он у меня лохматый, стричься давно надо, на варежки и носки я его отращивала.
Катя обернулась на реку и увидела, как лодка таможенника пронеслась по плесу и скрылась за излучиной. И ей вдруг захотелось бежать на берег, кричать и звать Калинина, чтобы он взял ее с собой куда-нибудь – далеко-далеко по реке, из Оки в Волгу, по Волге в Каспий, куда-нибудь в Персию, Индию, чтобы позабыть себя, позабыть всех, кого знала, провалиться в солнечное забытье. И что-то на самом краю сознания мерцало в ней, крохотное белое пятнышко – не то звездная дыра в полотне ночи, не то маяк, который она когда-то видела в Ялте в детстве, не то она сама – девочка в белом платье и с бантами, бегущая по набережной, – но это пятнышко тревожно сообщало ей, что побег невозможен, что она дрянное, ничтожное существо, недостойное ни забытья, ни жизни…
Ирина Владимировна позвала новую подругу в гости, на рюмку клюковки.
– Космонавт, поди, еще сцепление прокачивает, так что посидим в безопасности и покое, – сказала она. – А я тем временем черта подстригу.
– Клюковка, говорите? – очнулась от мыслей Катя. – Пойдемте, распробуем вашу клюковку.
Они вошли в дом, и Ирина Владимировна накормила Катю чем Бог послал, а послал он ветчины, вареников, малосольной семги и моченых ягод терновника; потом учительница показала ей прошлогодние фотографии и рассказала, как они с Павлом ездили в Турцию, и какие турки приставучие, шагу без мужа ступить не могла, и как ей понравился один кальянщик, а Павел приревновал и не давал ей житья две ночи… А вот поездка в Пушкинские горы, вот памятник зайцу, который перебежал Пушкину дорогу; а вот она с директором музея, который показывал ее всем знакомым ученым и академикам, рекомендуя как сказительницу «Евгения Онегина», и какой у нее был успех; а вот свадебные фотографии…