О, да. И страстный роман с молодым итальянцем позволил ей добиться своего. Она родила еще одного сына, еще одного Патрика, прекрасного, как день, отлично сложенного малыша, так говорила акушерка, помогавшая в родах. Айседора попросила показать ребенка. Его принесли и положили матери на грудь.
– Патрик, – позвала она нежно.
Мальчик открыл глаза, и Айседора поразилась. На нее смотрели осмысленные, серьезные глаза, каких не бывает у младенцев. Они оказались полны печали. Это были глаза ее сына Патрика за секунду до того, как автомобиль, пробив ограждение, упал в воду. И это были глаза ангела, ее детского друга, которого она сама себе выдумала. Мать и сын смотрели друг на друга одну минуту, а потом ребенок тяжело вздохнул, смежил веки – и умер.
Айседора с кротостью перенесла этот удар. Очевидно, ей не суждено было стать счастливой матерью. Судьба противилась этому. И Айседора отдалась двум своим страстям в полной мере.
Она танцевала под мазурки Шопена и вальсы Брамса, незабываемый «Танец счастливых душ», исполняемый под соло флейты из «Орфея» Глюка. Танцевала под Седьмую симфонию Бетховена и «Похоронный марш» Шопена. Она танцевала под «Аве Марию», и ее ученицы исполняли роли преклоняющихся ангелов. И она сама танцевала преклонение, смирение и неоглядную, неохватную свободу…
Танцем Айседора искупала свои грехи. В грехах она получала вдохновение для танца. Айседора полюбила золотоволосого русского поэта, который оказался едва не вдвое моложе ее. Он был синеглазый, безумный и вечно пьяный. Поэт не знал ни слова на ее языке. Она с трудом заучила несколько слов на русском. Днем любовники общались через переводчика. А ночью в переводчиках не нуждались. Поэт то был пьян, то писал стихи. Иногда он бил ее, и тогда она танцевала ему. Иногда делался мучительно нежен, и тогда Айседора танцевала ему. Эта страсть истязала поэта – потому что его истязало все, что происходило вокруг. Ничего, кроме боли, он чувствовать не мог, так был устроен. Золотоволосый поэт оказался рожден для мучений, как Айседора – для танцев. А она получала вдохновение. Через год поэт порвал с Айседорой, прислав телеграмму: «Люблю другую».
Но танцовщица только засмеялась. Она тоже уже любила другого, русского пианиста. Тот был еще моложе поэта и еще более неуравновешен. На глазах у Айседоры пианист попытался покончить с собой, когда она сказала, что не будет принадлежать ему вечно. Бедный мальчик! Никакого «вечно» не могло быть между ними – отпущенная ей жизнь летела к концу, не на академических пуантах – на полупальцах, босая, в развевающейся полупрозрачной тунике.