— Только представьте, Пауэрскорт, — сказал Хватов, снова растянув губы в людоедской улыбке, — что этот Марсий — террорист, революционер и бомбист, а не какой-то глупый сатир с дудкой. Сколько, вы думаете, он вытерпит такого с собой обращения? Десять минут? Полчаса? Надо быть очень крепким орешком, чтобы выдержать дольше. Говорят, французы опробовали такую технику на испанских партизанах во время наполеоновских войн. Но художник конечно же и тут дал маху. Как же они шарахались от вида крови, эти чувствительные венецианцы! — Широким жестом правой руки Хватов указал на сатира. — Вот здесь, вокруг Марсия, все должно быть залито кровью! Не лес, а уголок скотобойни, не так ли?
Пауэрскорт вяло кивнул. По его подсчетам, сегодня ему оставалось насладиться еще только одним полотном. Сыщик вдруг вспомнил, как несколько лет назад в Амстердаме видел «Ослепление Самсона» Рубенса, которое числил с тех пор среди своих самых тяжелых художественных впечатлений. Там дело происходит в огромной пещере, на Самсона наседают несколько солдат в латах, огромный латник держит рапиру, направив ее прямо ему в лицо, и поначалу зрителю кажется, что именно этим оружием будет произведено злодейство. Ан нет. При ближайшем рассмотрении оказывается, что еще один, менее заметный, держащийся сбоку солдат вот в эту самую секунду вонзает кинжал в правый глаз Самсона, и первые брызги крови только-только разлетелись в разные стороны. Что же еще уготовил ему Хватов? Какие ужасы, сотворенные красками на полотне каким-то бедолагой-художником, вынужденным воплощать садистские фантазии своих заказчиков?
— Вот мы и пришли, — потирая руки, сказал Хватов. — Какая жалость, что у нас так мало времени! Не могу опоздать на встречу с министром иностранных дел. Ну, не важно. Это еще один мученик. Мученики — моя слабость. На этот раз святой Лаврентий, не самый известный, как говорят, среди христианских святых, но все-таки тоже заметная фигура.
На первый взгляд картина кисти французского художника начала XVII века Жана Валентэна выглядела вполне безобидно по сравнению с предыдущими предпочтениями Хватова. Святой Лаврентий, сколько помнилось Пауэрскорту, был приверженец христианского учения, и в третьем веке нашей эры римский император Валериан обрек его на мучительную смерть. По левому краю полотна римский солдат удерживал толпу. По правому — несколько молодых мужчин несли ведра, вроде бы с рыбой. Римский центурион на коне выглядел очень озабоченным. За столом сидели несколько человек, судя по всему, сторонники святого Лаврентия. Все покрыто сумраком, за исключением нижней половины слева. Там Лаврентия, в одной набедренной повязке, привязывали к решетке печных колосников. Некто, голый по пояс, руководил теми, кто разжигал под нею огонь. Пламя уже занялось. Было очевидно, что через несколько минут святому не миновать быть зажаренным заживо. Сам он держался спокойно, как будто не вполне понимал, что происходит.