— Наверно, вы спрашиваете себя, в чем же изюминка происходящего, да, лорд Пауэрскорт? Все кажется каким-то слишком домашним и мирным?
— Эта изюминка очевидна, генерал, — ответил Пауэрскорт. — Она в ожидании, в тревоге, в неизвестности, когда же придет смерть. Я думаю, именно это вас привлекает.
— Неплохо, право слово, неплохо! Представьте, что вы — наш друг бомбист и революционер. Стрелы могут избавить вас от страданий за пару минут, если направлены твердой рукой. Свежевание тоже дело получаса, если, конечно, — он довольно хихикнул, словно эта мысль только что его осенила, — если не работать неспешно, делая, к примеру, один надрез в полчаса. Но решетка! Решетка! Температуру можно повышать и понижать так же, как делают это дома, на кухне. Медленное поджаривание может длиться часами и часами. У следователя полный контроль. После пары часов такого неспешного поджаривания разве вы не заговорите? Я бы, к примеру, признался в чем угодно. Вот почему я думаю, что это один из лучших способов добиться исповеди. Непонятно, почему эти французы так расхваливают свою гильотину! Человек не успевает не то что раскаяться — он и ойкнуть не успевает, как лезвие вонзается ему в шею!
Хватов по-хозяйски отошел на несколько шагов, окинул взглядом стену, ровно ли висят картины.
— Забыл сказать вам, Пауэрскорт, — сказал он, прокладывая путь к выходу по длинному коридору, — что кто-то там в католической иерархии имел извращенное чувство юмора. Знаете ли вы, кому, помимо прочих, покровительствует наш общий друг святой Лаврентий? Угадайте! — Пауэрскорт только пожал плечами. — Ну же! Нет? Ну тогда приготовьтесь. — Хватов широко улыбнулся. — После всего того, что он претерпел, наш святой Лаврентий стал покровителем поваров!
Два дня спустя Наташу Бобринскую отпустили домой из Александровского дворца. Она то и дело повторяла себе, что нельзя волноваться. У меня очень важная новость, к тому же строго секретная, думала она, сидя в вагоне поезда, который нес ее в Санкт-Петербург. В модной сумочке лежала записка от Михаила с приглашением на чай. Некоторые считают, что мне всего восемнадцать, думала она, но я-то знаю, что я такое! Я — светская женщина, придворная дама, приятельница и коллега известного сыщика, приехавшего из самого Лондона, чтобы раскрыть ужасную тайну, и, наконец, я — возлюбленная одного из самых завидных женихов Санкт-Петербурга.
Сегодня Наташа была в пушистой шубке, принадлежащей ее матери, и шляпе из чернобурки, и мех чудно шел к ее черным волосам и зеленым глазам. Уже два года, как она позаимствовала эту шубку, но не могла припомнить, сообщила ли матери об этом. Так или иначе, шубка служила ей превосходно.