И все же, несмотря на дорожные неприятности, Сигмон добрался до столицы вольного графства, славного города Дара, и устроил по этому поводу пир: зашел в первый попавшийся трактир и заказал перловку с мясом. Отдавая положенный медяк трактирщику, он вздохнул: монета оказалась последней. По дороге ему удалось кое-что заработать, правда, немного, только на еду. Он чинил телеги, таскал мешки, рубил дрова, копал чужие огороды — тем и жил. В деревнях за работу кормили, в городах и поселках давали медяки. У тана оставалась надежда, что в столице графства удастся разжиться и благородным серебром, но пока она оставалась призрачной, как лунный свет перед самой зарей.
Вычищая глиняную плошку черствой коркой. Сигмон думал о том, что если не найдет коня, то будет добираться до Гернийского университета полгода, а то и дольше. Но в карманах гулял ветер, а конокрадству он не обучен. Нелегкое это дело — коня свести. Хотя свести-то можно, а вот дальше-то что? Бедняки, чья жизнь зависит от сивки, устроят такую погоню, что мало не покажется. Те, кто побогаче, натравят стражу, и придется пробираться глухими чащобами, скрываясь от людей. Конь — не обноски, что можно стянуть в деревне с плетня.
Сигмон пошевелил пальцами ног и ощутил неприятный холодок. Правая подошва опять отошла: гнилая дратва, выпрошенная у старьевщика, ничуть не помогла. Драный сапог составил хорошую компанию дырявому плащу, снятому с пугала, и рваным портам, таки уведенным с деревенского плетня. Сигмон вздохнул и подумал, что выглядит ничуть не лучше того самого пугала, что он раздел неделю назад. Радовало одно — в небольшой деревеньке удалось найти ножны для меча. Крестьянин, которому такое добро досталось от деда, с удовольствием сменял пыльные ножны с чердака на пару часов работы в поле.
— Пожрал?
Сигмон поднял голову, окинул недовольным взглядом тощего трактирщика в непременном засаленном фартуке и кивнул.
— Тогда давай уматывай.
Тан равнодушно бросил ложку в опустевшую миску. Он привык, что с ним обращаются как с попрошайкой. Если поразмыслить, то именно им Сигмон и был. Давно не мывшийся бродяжка в обносках, пыльный, как придорожный лопух. Обрывок прошлой жизни. Обмылок. С ним всегда говорили так, но в открытую гнали редко — обычно вовремя замечали ножны на поясе. А когда Сигмон вставал, Расправляя плечи, то и вовсе умолкали, отводили взгляд. Мало ли кто сейчас по дорогам ходит. Время неспокойное. Оно, кстати, всегда такое, особенно когда видишь перед собой бродягу с мечом. И чем Шире плечи бродяги, тем неспокойнее время.