- Как ты танкисту голову саблей снёс!
- Случайно…
- Служил в кавалерии?
- Каждый так сможет…
- Не говори ерунды, я бы не смог. - Не согласился Захаров.
- Жить захотел бы, так смог.
- Когда ты об землю шибанулся, я подумал, что готов. Наш санинструктор посмотрел, а у тебя кровь горлом идёт:
- « Не жилец!» – определил он, но отправил тебя в тыл.
Анатолий не торопясь свернул махорочную самокрутку и, затянувшись, продолжил:
- Меня в том боя тоже цапнуло чуток. – Он неободрительно посмотрел на левую руку, покоившуюся в гипсе. - На наше счастье на железнодорожной станции стоял санитарный поезд. Нас тут же осмотрел доктор. Ты всё время был без сознания, но доктор определил у тебя множественные переломы рёбер и ноги.
- Вот почему всё тело болит…
- Так ты до Пятигорска и доехал без памяти. Из лекарств в достатке оставался только морфий, вот тебя и кололи его всё время.
- Поэтому я ничего не помню, – обрадовался Григорий и честно признался. - А я уж думал, мозги отбил.
… Целый месяц он совсем не мог вставать. Пациент спал и ел, старался компенсировать всё, что упустил в последние несколько лет. Захаров оказался прекрасным собеседником, ненавязчивым и весёлым.
- У нас такие «фрукты» попадались, только держись! – Начинал он обычно вечерние разговоры. – Хочешь расскажу про Моню?
- Давай.
Толик садился поудобнее на железной кровати и начинал:
- Стояли мы под Киевом. Немец основной массой до нас пока не дошёл, так мелкие стычки. Все в нетерпеливом ожидании сражения, но жить можно. Накануне ранило двух наших телефонистов, пришлось занять их место у аппарата. Братья-разведчики скоро угомонились, кругом было тихо, стрельба почти прекратилась. По телефону передавали в штаб всякие скучные сводки, а оттуда шли распоряжения. Часам к трём разговоры затихли, начальство уснуло. Тогда начался долгожданный еженощный концерт Мони Глейзера. Моня был телефонистом штаба корпуса. Маленький, юркий, веселый, с огромным орлиным носом и карими глазами навыкате, он отличался музыкальными способностями, пел зычным голосом, был искусным звукоподражателем: умел кричать ослом, лаял собакой, кудахтал, кукарекал, имитировал голоса начальства. Происходил Моня из Одессы, где работал в духовом оркестре, специализировавшемся на похоронной музыке.
- Ежедневно играли у двух-трёх покойников, зарабатывали что надо, всегда было на что выпить, закусить и сходить к девочкам, - рассказывал Моня желающим.
Живому и непоседливому Моне трудно было высиживать по четыре-пять часов у аппарата. Чтобы отвести душу он, ко всеобщей радости, стал петь в трубку. Концерт широко транслировался по всем линиям связи. Репертуар Мони был широк: от классических опер и оперетт до одесских блатных куплетов. Иногда Моня зажимал двумя пальцами свой длинный нос и изображал саксофон: