— Извините, мадемуазель. Возможно, такая будет в следующем грузе из Франции, но я не могу обещать именно травленый хрусталь. Она может быть из простого стекла, из Прованса. Вы не оставите ваше имя?
— Нет, — быстро сказала она. — Я хотела купить ее в подарок. Теперь мне придется поискать что-нибудь еще. Спасибо, месье.
Симона повернулась и вышла прежде, чем он смог предложить другой подарок, и, возможно, совершила ошибку, как подумала она потом. Но дело было сделано.
— Зачем вам нужна хрустальная мухоловка, мамзель? — Ханна была явно заинтригована.
— Я хотела купить подарок маман, — вдохновенно добавила Симона и предупредила: — Это секрет, Ханна.
— Что мы теперь поищем?
— О, сегодня больше ничего. Мне надоело. Я посмотрю что-нибудь в другой раз.
Теперь ей оставалось только ждать появления Чичеро.
В тот вечер все Арчеры сидели за длинным столом в Беллемонте. Все, кроме детей. Джеффи и Элинор уже уложили спать в старой детской наверху. Кроме семьи, были гости, соседи Тони и Роба.
Роб был все еще расстроен из-за потери раба и злобно ругал фанатиков-аболиционистов, разрывающих Союз на части.
— Мы уже в состоянии войны, — заявил он. — Это революция, неужели вы не понимаете? Члены партии «Свободная Земля» завидуют нам, потому что большая часть богатства страны сосредоточена здесь, на Юге, и мы контролируем конгресс. И не недооценивайте их зависть к нашему образу жизни. Они собираются уничтожить нас: не только наши устои, но и нас самих.
— Да, тот радикал Джон Браун высказал их намерения, — согласился его сосед. — Он воодушевляет беглых рабов собираться в банды и совершать набеги, вроде индейских, на своих белых хозяев.
— Неужели? — тревожно спросила Мелодия.
— Да, дорогая маман, — сказал Роб. — В Вирджинии и Миссури плантаторы живут в страхе перед беглыми неграми и их смертоносными рейдами.
За столом наступила тишина, никто не спорил, но никто и не присоединился к его скучному перечислению преступлений аболиционистов. Взгляд Мелодии смягчал обличительные речи, глаза Тони молили. Никто не должен подкармливать гнев Роба и еще больше воспламенять его. Хотя он выступал за благотворительное рабство, он становился очень резким в своей ненависти к аболиционистам в частности и ко всем северянам в общем.
Симона водила вилкой по тарелке, вспоминая раны от хлыста Роба на спине Ноэля и чувствуя тошноту. Она оглядела богато украшенный стол, пламя свечей в серебряных канделябрах, отражавшееся в хрустальных бокалах с красным вином, своих еще красивых родителей, Алекса и его прелестную Орелию, и подумала, что бы они сказали, если бы она рассказала им то, что поведал ей Ноэль.