Умная женщина, которая хочет привязать к себе мужчину, всегда чувствует, какого он типа: из тех, кого в конце концов придётся накормить, или тех, кто должен оставаться вечно голодным — послушней будет.
Рассмотрев Фандорина вблизи, Лидина сразу поняла, что этот не из платонических воздыхателей. Если долго водить за нос, пожмёт плечами и уйдёт.
Тем самым вопрос переходил из фазы тактической в нравственную и, если без экивоков (а Лидина всегда старалась быть с собою предельно честной), мог быть сформулирован следующим образом: возможно ли дойти во флирте с этим человеком до самого конца — ради Васиного спасения?
Да, она была готова к этой жертве. Почувствовав это, Гликерия Романовна испытала нечто вроде умиления и тут же принялась оправдывать подобный поступок.
Во-первых, это будет не разврат, а чистейшей воды самоотверженность — причём даже не из-за страстной влюблённости, а из-за бескорыстной, возвышенной дружбы.
Во-вторых, так Астралову и надо, он заслужил.
Конечно, если б Фандорин оказался жирным, с бородавками и запахом изо рта, о таком жертвоприношении не могло бы идти и речи, но англизированный следователь был хоть и немолод, но вполне привлекателен. И даже более чем привлекателен…
Весь этот вихрь мыслей пронёсся в голове Лидиной за секунду, так что сколько-нибудь заметной паузы в разговоре не образовалось.
— Я видела, вы нынче не сводили с меня глаз, — сказала она низким, вибрирующим голосом и коснулась его руки.
Ещё бы! Она всё делала для того, чтобы гости не забывали о ней ни на минуту.
Брюнет возражать не стал, честно наклонил голову.
— А я на вас не смотрела. Совсем.
— Я з-заметил.
— Потому что боялась… У меня ощущение, что вы появились здесь не просто так. Что нас свела судьба. И от этого мне стало страшно.
— С-судьба? — переспросил он со своим едва заметным заиканием.
Взгляд у него был какой надо — внимательный и, кажется, даже оторопевший.
Лидина решила не тратить времени попусту. Чему быть — того не миновать. И — бесшабашно, как головой в омут:
— Знаете что? Уедем отсюда. К черту ужин. Пускай сплетничают, мне всё равно.
Если Фандорин и колебался, то не более чем мгновение. Глаза сверкнули металлическим блеском, голос прозвучал сдавленно:
— Что ж, едем.
* * *
По дороге на Остоженку он вёл себя непонятно. Руку не сжимал, поцеловать не пытался, даже не разговаривал.
Гликерия Романовна тоже молчала, пытаясь сообразить, как лучше себя вести с этим странным человеком.
И отчего это он так напряжён? Губы плотно сжаты, не сводит глаз с извозчика.
О, да в этом омуте, кажется, черти водятся! Она ощутила внутри сладкое замирание и рассердилась на себя: не бабься, это тебе не романтическое приключение, нужно Васю спасать.