Донесение было написано с нарушением инструкции, а заканчивалось и вовсе непозволительным образом, но надворный советник на Смурова был не в претензии.
— Ну что он? Всё там? — кинулся Мыльников к старшему филёру, выскочив из пролётки.
Смуров сидел в кустах, за оградой скверика, откуда отлично просматривался двор «Сен-Санса», залитый ярким светом разноцветных фонарей.
— Так точно. Вы не сомневайтесь, Евстратий Павлович, Крошкин у меня с той стороны дежурит. Если б Калмык полез через окно, Крошкин свистнул бы.
— Ну, рассказывай!
— Значится так. — Смуров поднёс к глазам блокнотик. — Фифа пробыла у Калмыка недолго, всего пять минут. Выбежала в 10.38, вытирая слезы платком. В 10.42 из главного хода вышла женщина, кличку ей дал Пава. Поднялась на крыльцо, вошла. Пава пробыла до 11.20. Вышла, всхлипывая и слегка покачиваясь. Больше ничего.
— Чем это он, ирод узкоглазый, так баб расстраивает? — подивился Мыльников. — Ну, да ничего, сейчас и мы его малость расстроим. Значит, так, Смуров. Я с собой шестерых прихватил. Одного оставляю тебе. На вас троих окна. Ну, а я с остальными пойду японца брать. Он ловок, только и мы не лыком шиты. Опять же темно у него — видно, спать лёг. Умаялся от бабья.
Пригнувшись, перебежали через двор. Перед тем как подняться на крыльцо, сняли сапоги — топот сейчас был ни к чему.
Люди у надворного советника были отборные. Золото, а не люди. Объяснять таким ничего не нужно — довольно жестов.
Щёлкнул пальцами Саплюкину, и тот вмиг согнулся над замком. Пошебуршал отмычечкой, где надо капнул маслицем. Минуты не прошло — дверь бесшумно приоткрылась.
Мыльников вошёл в тёмную прихожую первым, держа наготове удобнейшую штукенцию — каучуковую палицу со свинцовым сердечником. Япошку надо было брать живьём, чтоб после Фандорин не разгноился.
Щёлкнув кнопочкой потайного фонарика, Евстратий Павлович нащупал лучом три белых двери: одну впереди, одну слева, одну справа.
Показал пальцем: ты прямо, ты сюда, ты туда, только тс-с-с.
Сам остался в прихожей с Лепиньшем и Саплюкиным, готовый ринуться в ту дверь, из-за которой раздастся условный сигнал: мышиный писк.
Стояли, сжавшись от напряжения, ждали.
Прошла минута, другая, третья, пятая.
Из квартиры доносились неясные ночные шорохи, где-то за стенкой завывал граммофон. Часы затеяли бить полночь — так неожиданно и громко, что у Мыльникова чуть сердце не выскочило.
Что они там возятся? Минутное дело — заглянуть, повертеть башкой. Под землю, что ли, провалились?
Надворный советник вдруг почувствовал, что больше не испытывает охотничьего азарта. И разгоряченности как не бывало — наоборот, по коже пробежали противные ледяные мурашки. Проклятые нервы. Вот возьму японца — и на минеральные воды, лечиться, пообещал себе Евстратий Павлович.