Когда она бросилась ему на шею и сказала, что поедет с ним и собакой, все, что было раньше – так давно и совсем недавно, – вдруг вернулось и стало возможным, несмотря на всю невозможность.
Он ведь на самом деле верил какое-то время, что у них все может получиться.
Ни с кем никогда не получалось, а с ней может, несмотря на то что она совсем ему не подходит, ну, никак не подходит!.. Она начальник и однажды даже уволила его, исключительно из самодурства уволила! А потом спасла из тюрьмы и ездила к его маме, и утешала ее, и ему показалась, что она, Митрофанова, самая обыкновенная, добрая, милая.
Нет, не так. Как раз необыкновенная – добрая, милая.
Какая там милая!.. Громким голосом отдает четкие ефрейторские указания, и в его сторону даже не смотрит, и руководит, и гневается, если ей кажется, что ее указания исполняются не слишком четко.
А он, Владимир Береговой, просто придумал некую романтическую ерунду. В очередной раз.
Мама то и дело говорила, что он придумывает людей, каких на свете не существует!.. Придумывает, влюбляется, а потом страдает, что они вовсе не такие!
Как они могут быть такими, говорила мама, если их и в природе не существует. Ты все придумал!
Береговой был уверен, что, пораспоряжавшись вволю помывкой собаки, Митрофанова уйдет в издательство и засядет там в своем кабинете, и, конечно же, никуда с ним не поедет, и – ошибся.
Как только он затолкал собаку в машину, изнывая от желания скорее уехать с глаз долой и никого не видеть по крайней мере до завтра, очень деловая и очень румяная Митрофанова уселась на переднее сиденье и решительно захлопнула за собой дверь.
Береговой насупился, пошевелил губами, как будто хотел что-то сказать, но не стал. Завел машину, и они медленно выехали с издательского двора.
Шлагбаум опустился за ними.
Собака тяжело дышала на заднем сиденье. В салоне невыносимо воняло псиной и лекарствами от собачьих бинтов.
Береговой молчал, и Митрофанова молчала тоже.
Береговой молчал и злился. Митрофанова молчала и трусила.
Он решил, что не заговорит ни за что, так и промолчит до своего Северного Бутова, то есть еще часа полтора примерно, и сказал:
– Что за канитель вы развели с Анной Иосифовной, Кать?! Полдня угробили на то, чтоб собаку помыть! Я бы ее дома прекрасно вымыл!
– Ты меня прости, – быстро сказала Митрофанова, и это было совсем не то, что он ожидал услышать.
Вот все, что угодно, только не «ты меня прости»!
У него даже машина вильнула, и ему посигналили.
– Это я виновата на самом деле, – продолжала Митрофанова покаянным голосом. – Ну, ты же знаешь Анну! Ей до всего есть дело! Я в кабинет заскочила юбку переодеть, а тут она звонит, конечно! Куда мне было деваться?! Трубку не брать?! А как не брать, я же на работе! А она, как только услышала про собаку, сразу стала указания давать. Не могу же я ей сказать, что нам ничего не нужно!