* * *
Даже для раненого и страдающего от боли Семиун вел себя слишком буйно. Шак уже начинал опасаться, не привел ли удар ножом по голове к необратимым последствиям, не теряет ли его компаньон рассудок. Парень ерзал по тюкам (парочку мешков с мягкими шкурами бродяга для удобства оставил на телеге, а не выкинул, как остальные, на обочину), постоянно кричал, захлебываясь слюной, ругался, отчаянно жестикулировал, сбивая повязку, с трудом наложенную на поясницу, и в редких промежутках между ругательствами в адрес возницы утруждал бедную голову Шака непонятными, но грозно звучащими терминами. Все было бы ничего, бродяга уже стал привыкать к неадекватному поведению напарника, но время от времени лекарь делал попытки покинуть телегу. Его приходилось утихомиривать, притом осторожно, не повреждая больные места, а уж о том, чтобы привести самый весомый аргумент в любом научном споре – удар кулаком по макушке, не могло быть, к сожалению, и речи.
– Да как ты мог?! Ну, как, как до такого можно было додуматься?! – в очередной, в пятый или шестой по счету, раз завел любимую песню занудливый эскулап: – В графстве мор, а ты затащил меня на телегу дохлого мужика, да еще сам в его шмотки обрядился! Он же со стороны замка ехал, а вдруг он из одной из тех деревень?!
– Возможно, но не факт, – уклончиво ответил Шак, уже уставший оправдываться и спорить с крикливым смутьяном.
Семиун самозабвенно орал и не слушал аргументов оппонента. Он просто не дал Шаку ни разу довести его речь до конца. Как только бродяга открывал рот, лекарь принимался ругаться неизвестными простому народу словами: «дезинфекция», «инкубационный период», «латентная фаза», «микротельца» и другими, выражающими прочие, чуждые слуху понятия. В конце концов темный неуч-шарлатан устал выслушивать агрессивное нытье ученого мужа, бросил поводья и, развернувшись к собеседнику лицом, приставил к его голове самострел, для пущей убедительности заряженный.
– Послушай, ты, сын пробирки и старых щипцов, ты еще долго меня доставать будешь?! Я заразы всякой пуще тебя боюсь, но уже сказал, мужик не от «анъфьекции» помер, а от амулета, – возница знал, как правильно произносится мудреное слово, но специально искорежил его, чтобы придать своему выступлению легкий налет пренебрежительности и сарказма. – Кроме вшей я от его портков ничего не подцеплю, да и сомнительно, чтоб они у него водились. У них ведь, тварей примитивных, «анкубацийонного» времени нет, они, как жрать захотят, так и кусают!
– Только неучи верят в силу амулетов, – невозмутимо стоял на своем Семиун, а потом так же спокойно, как будто невзначай, добавил: – Самострел убери, все равно же не выстрелишь, а держать тяжко, поди…