— Уильям.
Это слово, тихое, нежное и сладостно требовательное, разожгло его, и он, взяв Маркейл за талию, поднял ее над своим естеством, а потом медленно опустил на него.
Но произошла задержка, потому что он был уже в полной готовности, а она зажата. Но Маркейл изящно покачала бедрами, тяжело дыша при этом, и, наконец, скользнула вниз по нему, исторгнув у Уильяма стон удовольствия.
Уильям не мог отвести от Маркейл взгляда: ее глаза были закрыты, а на лице написан неподдельный восторг.
— Это было так давно, — пробормотала она. — Очень-очень давно…
Он понял ее еще до того, как Маркейл произнесла эти слова. Ее неимоверная напряженность не соответствовала поведению женщины, не обделенной сексом. Уильям старался сосредоточиться на этом и на том, почему это имеет значение, но его переполняли эмоции от того, что она, такая желанная и манящая, была с ним. Маркейл пошевелилась, и Уильяма пронзила стрела желания, лишившая его дыхания.
Он крепко держал Маркейл, предоставив покачиванию экипажа творить волшебство: каждая Колдобина вызывала неповторимые ощущения, каждый толчок превращался в восхитительную муку. Маркейл все глубже и глубже впивалась ему в плечи… а затем выдохнула его имя. Когда ее охватил экстаз, Уильям держал ее содрогающееся тело, а потом она, тяжело дыша и дрожа с головы до ног, прильнула к его плечу.
Ее скользкое тепло было таким приятным, таким его, и единственное, что мог сделать Уильям, — это удерживать себя под контролем, хотя это было нелегко. Когда у Маркейл восстановилось дыхание, он, осыпая легкими поцелуями ее лицо, начал медленно двигать бедрами, и скоро Маркейл уже тоже двигалась — и все энергичнее. Его страсть соответствовала ее растущему желанию, и Уильям, сжав талию Маркейл, поднимал бедра навстречу ее бедрам.
Боже, она была так хороша, теплая и уже влажная от переполняющей ее страсти. Его тело устремлялось к ее телу, и он все основательнее погружался в нее.
Белыми ровными зубами закусив нижнюю губу и постанывая, Маркейл смотрела ему прямо в глаза и один за другим принимала его толчки. Каждое ее движение вверх лишало Уильяма дыхания, а каждое движение вниз грозило ему потерей контроля над собой. Но он отказывался сдаться и, крепче держа Маркейл, опускал ее вниз все более и более решительно.
Он покорял ее, обладал ею, подчинял своей власти — так же, как она околдовывала его каждым своим движением. О Боже, она принадлежала ему и только ему, и Уильям горел желанием поставить на ней свое клеймо.
И едва не сгорел.
— Держись, — прохрипел он и как можно ниже опустил Маркейл на свое рвущееся в бой естество.