— Вы прекрасно меня поняли, Павел Семенович! — от голоса Хранителя Шварцмана внезапно пробрала крупная дрожь. Скайтер в упор взглянул на него, и мир вздрогнул. Глаза Хранителя вдруг напомнили видавшему виды начальнику Канцелярии колодцы, наполненные ледяной тьмой. — Не надо играть со мной в кошки-мышки. Мы едем в гости к Народному Председателю, господину Треморову Александру Владиславовичу. У нас состоится весьма содержательный разговор на троих, если считать за третьего нашу организацию. Лишний стул у него в кабинете, я надеюсь, найдется?
Внезапно все существо Шварцмана пронизал панический ужас. Ничего человеческого он не мог разглядеть в устремленном на него бездонном взгляде. Так мог бы смотреть… кто? Ночной кошмар? Нет, кошмар – всегда что-то знакомое, порожденное собственным подсознанием и хорошо понятное ему. Здесь же Шварцман чувствовал, что ничего такого, что можно описать словами, в глазах Хранителя нет, и от того становилось еще страшнее. Потом приступ паники прошел, и начальник Канцелярии трясущейся рукой оперся о подлокотник кресла.
— Кто вы? — выдохнул он через силу. — Чего вы хотите?
Хранитель наклонился вплотную к нему. На Шварцмана словно дохнуло зимним холодом.
— Всего! — прошептал он. — Всего, что у вас есть. Если конкретнее, нам нужна власть. И в ваших же интересах, господин Шварцман, с нами ей поделиться.
Тихое журчание дверного звонка. Растаявшая перепонка двери.
— Входи, Тилос. Здравствуй.
Молодой Хранитель нерешительно переступает порог, и дверь неслышно затягивает проход позади него.
— Здравствуй…те, Джао…
— Семен, если бы мне нравились формальности, я бы настоял на титуле «ваше высокопревосходительство», еще когда ты ходил в детский сад. Так что, во-первых, перейди на "ты", и, во-вторых, расслабься. Вон кресло. Присаживайся. Чаю хочешь?
— Э-э… нет, спасибо. Вы… ты знаешь мое настоящее имя?
— Разумеется. Кто же его не знает? Ты первый рекрут за несколько лет. Знаменитость в некотором смысле, надежда нашего монашеского ордена.
Тилос заметно краснеет, а негр широко ухмыляется.
— Расслабься, говорю, — Джао поднимается из консольного кресла, где лежал, полуприкрыв глаза, и подходит к нише стенного консерватора. — И не обращай на мои выходки внимания. Ближе к пенсии поневоле становишься саркастичным циником. А чаю ты все-таки хочешь. В моем родном Шарихане до сих пор делают замечательное овсяное печенье – с шоколадом и корицей. В Ростании, особенно в нынешней, ты ничего подобного не пробовал.
Звякает о дерево хрусталь, и на столике появляется небольшая широкая ваза с коричневым печеньем, а рядом – две прозрачные кружки с благоухающим красноватым кипятком.