Бросив взгляд на Конистана, Дункан наконец понял, до каких пределов простиралась над ним власть старшего брата, как всеохватно было его влияние. Конечно, Конистан желал ему только добра. Но он был слишком сильным, слишком властным, слишком упрямым в своем стремлении все и вся приводить в порядок по собственному разумению, не спрашивая, нравится это окружающим или нет!
Конистан понимал, что переставляет ноги, так как чувствовал, что его черные атласные башмаки все больше промокают от ходьбы по заросшей травой тропинке, ведущей к сараю, но все его тело с головы до ног было сковано странным онемением. И в самых страшных снах ему не могло присниться, что Дункан способен наброситься на него в таком ожесточении, с такими горькими упреками. Его гордость была оскорблена настолько, что он едва удерживал готовые сорваться с уст язвительные замечания о невозможности рассуждать здраво, когда имеешь дело с недорослями.
С другой стороны, он не мог не признать, что в словах Дункана было зерно истины, раздражавшее его, как камешек, к несчастью, попавший ему в сапог во время лучшей осенней охоты прошедшего сезона. Конистану мучительно хотелось выбросить из головы суровую отповедь младшего брата, но обидные слова продолжали звучать в голове, сводя его с ума.
Деспот. Ледяные манеры. Надменная бровь. Ему не хотелось узнавать себя в этом портрете, но еще горше было сознавать, что именно рука Дункана набросала его на полотне. Мнением Эммелайн Конистан мог пренебречь, пребывая в убеждении, что с самых первых дней знакомства она составила себе ошибочное представление о нем, не удосужившись узнать его как следует. Но Дункан, проживший бок о бок с ним всю свою жизнь, не сговариваясь с Эммелайн, предъявил ему, в сущности, те же претензии, и теперь от них не так легко было отмахнуться.
Они все ближе подходили к сараю, и Конистан взглянул на своего воспитанника в надежде увидеть на его лице что-то вроде раскаяния. Если бы мальчик извинился, он был бы счастлив забыть его неуместные замечания и вернуть себе душевное спокойствие, а также остаться при убеждении, что во всех его спорах и раздорах с Эммелайн была повинна исключительно и только она сама.
Однако Дункан, шагавший по тропинке, казался удивительно спокойным и довольным собой. В эту минуту его внимание было, по-видимому, полностью поглощено красотой темной звездной ночи и зубчатыми контурами Игл-Крэга на дальнем берегу озера. Конистан ощутил в душе нарастающую тревогу.
К счастью, напряжение, возникшее между братьями во время ожесточенного спора, в значительной мере ослабело, когда они достигли порога сарая. Конистан настежь распахнул дверь, давая Дункану возможность полюбоваться изысканной красотой внутреннего убранства, и на младшего брата это зрелище произвело сильное впечатление.