Табачников кивнул.
– Получается, что Рублевку хотят изолировать совсем по другой причине, – продолжил Духон. – Кстати, доктора мои дорогие, а чем может закончиться это самое психотронное воздействие?
– А бог его знает. Ничем хорошим явно не кончится, – рассудила Марина. – Вот тот, кто подкинул листок, наверняка знает, чего ждать.
– А вы, Мариночка, умная девочка, – оживился Духон. – Стало быть, нам надо найти того, кто подбросил. Вы, Мариночка, как я понимаю, журнал записи пациентов не ведете. Но могли бы поразмыслить над тем, кого искать...
– Ой! Единственное, что-то мне подсказывает, что это незамужняя женщина, немолодая, к тому же неглупая. И еще, сдается мне, каким-то боком информированная о последних событиях.
– Уже кое-что. Остается только пустить ищейку по следу. Кто у нас будет ищейкой?
– Только не я, господа. Я и так уже потеряла много денег. Так что я пойду работать. А вы тут ищите ищейку. Если понадоблюсь, – Марина повернулась к доктору, – милости прошу. Мой дом всегда открыт для вас. – Она с вызовом посмотрела на Духона, потом снова на Табачникова.
* * *
Сделавшись в одночасье знаменитой своими байками с Рублевки, молодая литераторша Анюта Тихая стала всерьез задумываться – а не купить ли ей здесь дом? К тридцати годам она стала ощущать резкое несоответствие в своем образе жизни и тем, как стали воспринимать ее московские тусовщики. Еще какое-то время ее держал при себе писатель Орлов-Таврический, которого худосочное юное дарование интересовало не столько для интимных отношений, сколько для передачи творческого опыта. Анюта охотно его перенимала, чем доставляла наслаждение маститому писателю. Но и этой поре творческих отношений наступил конец. «Дарование» наконец осознало, что широкая натура опекуна не предполагает никакой финансовой поддержки, и немедленно решила съехать. О какой-нибудь новой пылкой любви думать не хотелось, но и возвращаться в Москву в свою скромную девичью квартирку у метро «Автозаводская» ей было уже неприлично.
Именно тогда Анюта решилась на отчаянный шаг: нахально пришла к торгашу Фомарю и потребовала интервью. Не менее нахальный в такие моменты Семочка потребовал от нее то же, что требовали все мужики. Она согласилась. Но карантин испортил ей всю обедню. Семочка, еще месяц назад смиренный, как никто другой из предыдущих любовников, свихнулся в одночасье. В иной ситуации она уже давно бы сбежала от него, но бежать с Рублевки теперь было невозможно. Поэтому большую часть времени Анюта валялась в постели.
Телевизор не работал, а читать, даже собственные нетленки, писательница просто не могла. На кухне ввиду отсутствия прислуги скопилась гора немытой посуды, а во дворе уже который день росли горы мусора, в которых пес Басмач рылся постоянно в поисках пищи. Мысли о том, что, оказавшись в карантинной зоне, она напишет сногсшибательный роман, стали улетучиваться с каждым днем. Словом, как бы самой не свихнуться. Тем более что минувшей ночью с ней действительно произошло нечто особенное.